Глава 5. Выжить

На следующий день родители на работе. Я притворяюсь больной (но я действительно разбита к чертям, грудь и живот в синяках, голова гудит) и остаюсь дома. Мне звонит Анжела, его сестра и просит разрешения прийти в гости. Я соглашаюсь.

Она садится на кухне и внимательно смотрит на меня.

- Как ты? Сильно он тебя?

- Жить буду, - я пожимаю плечами. Я все еще в состоянии дереализации (название которого я узнаю много десятков лет спустя у психолога) – все, что происходит, нереально для меня.

- Олеся, я хочу тебя предупредить. Я говорила с Владом. Да и от себя лично. Тебе не нужно с ним встречаться. Он такой, он крышетёк. Псих. Он не может себя контролировать. Он может очень сильно избить. Он бил свою бывшую девушку. И теперь избил тебя.

- Я заметила. – киваю в ответ.

- О беременности это ты сказала, чтобы он тебя не прибил? – она несмело улыбается.

Я просто молча киваю.

- Ну мы так и подумали. Он тоже уже понял. Олесь, я тебя предупредила. Ты решай сама. Он готов к тому, что ты больше не придёшь. Он понимает, что опасен для тебя.

Она уходит. Я остаюсь в своей прострации. Полгода счастья. Я так люблю его. Я впервые полюбила. Он всегда был таким добрым и ласковым. Таким веселым моим Владом. То, что произошло – это нереально. Ну нельзя так просто взять и разлюбить человека за одну ночь, за один вечер. Нельзя!!! Что бы он ни сделал. Избил, изменил, бросил. Нельзя разлюбить просто по щелчку пальцев. Выключить любовь НЕ-ВОЗ-МО-ЖНО. Никто никого еще не мог разлюбить за один день. А он никогда до этого не бил меня. Нет. Может быть, это было лишь один раз. Лишь один раз и все. И больше никогда так не будет. И мой мир, где есть любящий добрый Влад вновь вернется ко мне. Мой мир, в котором почти исчезло мое болото тоски, испарилась апатия, исчезла скука – вновь вернётся. Я не дам его разбить! Я буду бороться! Я смогу! Я смогу быть настолько хорошей, идеальной для Влада, что он никогда больше не будет желать поднять на меня руку! Я знаю, что смогу победить.

Вечером пришел он. Я приглашаю его войти, мы заходим ко мне в комнату, садимся на кровать.

- Ты подумала? – спрашивает он отрешенным глухим голосом, смотрит в окно.

Я смотрю на него. Мне его так жаль. Он совсем разбит.

- Да.

- Что ты решила?

- Что я люблю тебя.

Он вздрагивает и смотрит на меня. По моим щекам катятся слезы. Он бросается ко мне и начинает целовать мое лицо.

- Дурочка. Глупая дурочка моя. Что же ты делаешь...

- Ты больше этого не сделаешь?

- Нет! Нет! Но не веди себя как б***. Ты крутила задницей под носом у этого черта!

- Меня Анжела вытащила танцевать! Я не могла отказать твоей сестре в её День рождения, Влад! 

- Моя сестра шлюха. Не сближайся с ней. Ты ещё маленькая дурочка.  

Я дурочка. Ох, я даже не представляю себе, насколько я дурочка. Маленькая идиотка. ДУРА. Я пойму это очень-очень скоро.

Любовь, которую я не могла «выключить» за один день, очень быстро испарилась сама. Влад выбил из меня всю мою любовь. Спустя годы я уже не могу вспомнить даже за что я его любила до этого. Не могу это вспомнить и поэтому не могу описать. В памяти осталось лишь другое...

Он бил меня регулярно. И по-разному. Поводов особо не было, я была шёлковая, я умела быть и всегда была хорошей девочкой. Но ему не нужен был повод. Очень скоро я поняла, что его сознание крайне нарушенное, больное. Ему нельзя было пить или принимать какие-либо наркотики – «шторка» мгновенно падала и его взгляд стекленел. И дальше это уже был не человек, а машина, бездушный робот. Но он бил меня и в трезвом состоянии. Какое-то неаккуратное слово, «не такой» взгляд, и вот мы едим на кухне, а вилка в его руке внезапно вонзается в мою кисть. Или мы лежим на его кровати и смотрим фильм, а в следующий момент после моей какой-то шутливой реплике о фильме, он двумя ногами бьет меня в живот, и я слетаю с кровати с такой силой, что бьюсь спиной о шкаф у противоположной стены. В шестнадцать лет я научилась молчать. 

Как-то раз он поехал ко мне в мою гимназию в центр, встретить после уроков, а меня там не оказалось – мы с подружкой ушли с последнего урока физкультуры, прошлись по магазинам и разъехались по домам. Влад застал меня уже дома. Он схватил меня за волосы нагнул до самого пола, наступил на них одной ногой, а второй начал бить в живот и говорить все эти страшные вещи. Он всегда говорил мне очень страшные вещи. Что, если я расскажу, пожалуюсь родителям – это значит, я захочу уйти от него. А тогда он разрежет мне живот и выпустит кишки. Что скоро мы поедем на кладбище и я вырою себе могилу. Что похоронит всю мою семью заживо, а я буду смотреть на это. Что вырежет мне глаза. Что, если я брошу его, он убьет всех, кого я люблю, потом убьет меня, а потом себя. «Потому что мне уже не будет смысла жить без тебя. Ты – моя. Запомни это. Твое тело – мое. Ты принадлежишь мне и только мне».

Как же я жалела. Как я жалела, что не послушала тогда ни Аньку, ни Свету, ни Анжелу. Никого не послушала. Меня предупреждали, и не один раз. А я считала, что смогу «исправить» его.

Это же так круто, так волнительно – исправить, изменить другого человека, сделать его лучше! Сделать из плохого парня – хорошего! Я расколдую это чудовище, и он станет моим хорошим принцем. О, об этом написано столько сказок, снято столько фильмов, это так романтично. Дерьмо. Это все дерьмо. Опасные, жизненно опасные сказки для маленьких девочек, которые потом могут стоить им жизни. Чудовища не превращаются в принцев. Чудовища, в лучшем случае, принимают серьезные препараты, всю жизнь ходят на психотерапию и становятся менее агрессивными. Но это очень и очень редкий случай, исключение. А в абсолютном большинстве случаев чудовища оказываются либо за решеткой, либо продолжают калечить своих девушек. А иногда убивать. Чудовища, у которых нет контроля над собственной агрессией, никогда не станут принцами. Запомните девочки. Никогда. Ударил один раз – всё. Бегите. Бегите без оглядки, как бы не любили. Лучше рыдать от разбитой любви, но делать это подальше от чудовищ. Поверьте, наконец.

Я понимала, что меня никто не сможет защитить, если решусь уйти. Мои друзья – он их за несколько минут раскидает, еще и поубивать может. А потом меня уж точно убьет. Да и нашей компании как-то не стало после моего ухода. Мальчишки сами по себе. Девчонки вообще толком разошлись по парам. В школе я перестала общаться с близкими подругами, отстранилась от них, ушла в себя и не шла больше на контакт. Я не могла быть уже тем беззаботным веселым подростком, как они. А рассказывать правду им я не могла. Обратиться за помощью к семье – сразу нет, больше всего я боялась, что он выполнит свои обещания с гранатой. Иногда он еще и пускался в рассказы, каким образом порежет моего отца и брата... Я старалась не слушать, это было выше моих сил, считала в уме до ста, разглядывала окружающие меня предметы. Милиция... То странное здание, над которым потешается весь район, расписывая матами его серые стены. Эти несчастные хлюпики-милиционеры на раздолбанных старых тавриях. Что они ему сделают? Пригласят в отделение побеседовать? А по дороге в отделение он заглянет ко мне и проткнет ножом мою мать? Что они ему сделают?! Если я ни разу в жизни не снимала побои. Как это вообще делается? Если никаких улик, свидетелей. Кто станет свидетелем? Его мать? Сестра? Кто-то со двора? Это смешно. Мое слово против его. Его даже не арестуют. После того, как он избивал меня, все, чего мне хотелось, лежать и не вставать в своей комнате. Все, чего я жаждала, это несколько недель тишины и покоя, ведь он уже выпустил свою агрессию.

Он никогда не бил в лицо, и мои родители ничего не знали, не догадывались. Он избивал тело и голову, рвал волосы, душил. Но лицо не трогал.

Психика защищалась отчаянно. Всякий раз, когда он избивал меня, сознание делало мягкий шаг в сторону, и я отстраненно смотрела на свое тело со стороны. Это было странное, пугающее спокойствие. Когда он заканчивал, я делала шаг к своему телу сливалась с ним. Диссоциация, о чем я тоже узнаю через несколько десятков лет от своего психолога. Так защищалась моя психика. Может быть, именно поэтому память тоже начала работать очень необычным образом. Острые эпизоды просто стирались ластиком из нее. Например, я совершенно не помню, как мы занимались сексом.

Моя жизнь очень сильно изменилась. Из нее пропали абсолютно все друзья и даже знакомые. Мне нельзя было ни с кем общаться, иначе он избивал меня. Я перестала носить каблуки и юбки. Совсем.

- Ты - тварь. Ты не знаешь даже, как это – выглядеть прилично. Ты одеваешься, как б***. Ты и есть б***. И все твои подруги б***ди.

Я стала по-другому одеваться. Больше никаких красивых вещей или туфлей. Только джинсы, кроссовки и бесформенные спортивные кофты. И такие же спортивные куртки, и шапки. Я нигде не гуляла и выходила только в магазин за продуктами или к нему домой. После школы я делала уроки и неслась к нему. Убирала его квартиру, готовила для него. Мыла его огромный аквариум дважды в неделю.

Именно во время уборки аквариума у меня впервые случился приступ мигрени. Головная боль с такой силой накрыла меня, что я едва доползла домой и лежала двое суток с рвотой. С тех пор мигрень стала моей единственной подругой и посещала меня едва ли не каждую неделю. Эти приступы были ужасными, но лучше уж умирать дома в темноте, чем от его ударов. Моя квартира стала для меня крепостью. Я ушла с головой в учёбу. Уроки, учёба - это то, от чего он меня не отрывал, а даже хвалил и гордился моими успехами. Что я такая умная. Но тут же сообщал, что «более тупой еще в жизни не видел». О том, что я тупая и ни на что не способная он твердил мне во время своих приступов жестокости. Три года подряд. Что я мразь и не человек. Эти приступы жестокости имели цикличный характер, я изучила их. Раз в месяц он избивал меня, после следовала неделя-две полного штиля. Я могла спокойно отлеживаться дома, он не трогал меня. После его раздражение начинало нарастать и в определенный момент вновь выплескивалось в побои.

Он также не трогал меня, когда я возвращалась из больницы. Я побывала там дважды или трижды. Аборты. Я уже говорила, что не помню секса с ним, но он точно был. И Влад особо не сдерживался, не контролировал себя, не беспокоился о защите, судя по тому, что я помню аборты. Смазанные воспоминания, также насквозь пропитанные страхом. Мне шестнадцать или семнадцать. Операции по-знакомству, через каких-то подруг его матери. Он договаривался.

Пустой коридор. Моя очередь. Я в длинной ночнушке, мне очень холодно, я стою возле открытой двери, в которой делают операцию другой девушке. Она стонет. Неужели на нее не действует наркоз?! Или это мое больное воображение? От страха у меня подкашиваются ноги, я сползаю по стене на пол. Сердце так сильно колотится в груди, что мне кажется, сейчас оно не выдержит и разорвется. Наступает темнота.

Следующее воспоминание: лежу на кресле, вокруг врачи и медсёстры.

- В карте написано, что девочке восемнадцать, - пронзительный взгляд врача на моём лице, - Так, давайте аккуратнее, совсем же ещё ребенок.

Вновь проваливаюсь в темноту.

После аборта в тот же день я прихожу к нему домой. Нужно заменить ему пастельное белье, вымыть пол. Я делаю свою работу. Вечером иду домой. Под утро просыпаюсь от сильного холода. Я лежу в какой-то луже. Хочу встать, но не могу. Под одеялом кровь. Очень много крови. Наверное, что-то пошло не так. Я хочу встать, но не могу. Скатываюсь с кровати, упираясь локтями и коленями кое-как ползу в комнату родителей. Опять я ползу... Мама, папа, простите... Я опять доставлю вам неприятностей, вы опять будете волноваться.... За мной тянется кровавый след, кровь выливается из меня, как из ведра. Крови очень много. Слишком. Опять я их напугаю... Мне так стыдно. Так жаль...

Меня откачали, спасли. Другие аборты были без осложнений. Я не думала о том, что именно делаю, не думала о том, что убиваю неродившихся детей. Быть может, моё сознание уже было серьезно повреждено, бесконечно защищая психику. Моё тело не принадлежало мне. Оно принадлежало Владу. Он заполнял меня своим семенем, и он же договаривался об абортах. Я никогда не сопротивлялась. Ничему и никогда не сопротивлялась, лишь замирала и делала то, что скажут. Но помню, что знала – я не хочу ребенка от чудовища. Я очень любила детей. Но я знала, если я рожу – уже никогда не смогу сбежать от него. Не смогу закончить школу, поступить в университет, уехать. А еще, я боялась, что рожу такое-же чудовище, как и его отец.

Более глубоко о сделанных абортах я задумалась намного позже. Намного.

Так вот, после больницы он меня не бил. И вообще бил всё реже. Может быть, ещё и потому что я научилась быть очень-очень послушной девочкой. Я и раньше всю жизнь была для всех хорошей и послушной, эта роль была не новой для меня, даже привычной. Тут же я просто превратилась в тень, угадывая каждое его желание, каждый недовольный вздох или взгляд. Я стала шёлковой. Лишь бы он не бил меня. И лишь бы не тронул моих родных.

Мне просто нужно немного подождать, я выберусь. Я обязательно придумаю способ. Обязательно. Терпение. Терпение – это то, чему я научилась в этих отношениях. Ждать я уже умела, а теперь научилась и терпеть. Терпеть боль, унижения, оскорбления. Вытерпеть можно все. Сложнее всего вытерпеть страх. Ужас.

Животный ужас перед болью и смертью, страх за свою жизнь и жизнь своей семьи поселился во мне, пропитал все мое сознание. Я жила в страхе, он был везде: во сне, в моих кошмарах, наяву, дома, в школе, на улице. А когда рядом был Влад, ужас гремел в моем сознании зверем, а тело сковывал цепями и снаружи я превращалась в послушного маленького зверька. Я вздрагивала от каждого шороха, мои руки постоянно дрожали. Я не могла есть, от вида еды меня тошнило. В семнадцать лет я весила уже сорок восемь килограмм, но молчала. Я никому ничего не говорила, просто становилась еще тише, еще послушнее, еще незаметнее. Мне хотелось исчезнуть, раствориться, стать невидимой. Я стала очень-очень домашней. При каждом удобном случае я просилась у Влада домой или предупреждала, что «мне надо готовиться к контрольной и поэтому я завтра не приду». Он соглашался и тогда основной моей задачей было усыпить его побыстрее. Мы смотрели фильм, я должна была гладить его по спине, почухивать, он быстро засыпал. И тогда я тихонько выскальзывала из его кровати, квартиры, подъезда. Я шла домой по тёмному двору, сначала спокойно доходя до угла и молясь про себя, чтобы он не вышел за мной. Я же не могла знать, что происходит в его голове. А вдруг он проснулся, его могло переклинить резко и по любому поводу. Вдруг он внезапно решил что-то про себя и выбежал следом убить меня? Я доходила до угла, туда, где свет фонаря уже не доставал меня, оборачивалась. Он не шел за мной. Никого не было. И тогда я бежала, неслась домой изо всех сил. Пока он не вышел, не догнал, не ударил и не убил.

Я понимала, что он может меня убить в любой момент. Ты словно каждый день готовишься к смерти. А день прошел – и слава Богу. И спасибо. Спасибо за жизнь.

И только в этих «отношениях» я отчаянно, до жути, до сколотых зубов и прокусанных губ полюбила жизнь. Жизнь. Свет солнца за окном. Вы когда-нибудь чувствовали счастье, просто делая вдох? Вы когда-нибудь плакали от радости, что всё еще живы? Влад выбил из меня не только любовь к себе. Он выбил из меня то тягостное чувство скуки от безнадежности жизни. Мое внутреннее болото высохло. О да. Теперь яркая жажда жизни – вот что заставляло меня двигаться, что заставляло меня с остервенением учиться. Я знала, что наступит день, и я уеду. Я сбегу. Я поступлю в университет, получу диплом и сбегу вначале в Киев. Потом... Потом я улечу в Нью-Йорк. Большой город, я смогу там затеряться. Если бы у нас была еще одна заселенная планета, я сбежала бы на другую планету. Но я должна сбежать так, чтобы он не тронул мою семью. Мне нужно было всё просчитать, всё предугадать, всё продумать.