9. Насыщаться

Двери в белокостный дворец оставались распахнутыми, а в садах неистовствовал таоте. Он грыз корни прелестных деревьев, пил из пруда и топтал те маленькие кусты, которые еще даже не успели дать первые цвет. Впрочем, топтать – странное выражение для чудовища, которое в бесконечном голоде сожрало собственное тело. Получается, он просто давил их собственной безразмерной пастью? Сколько еще предстоит ждать, прежде чем этот вредитель начнет жрать стены их убежища? Не стоит ли встать и прогнать его? К тому же, уроды Цзюэ и Дин стоят и бездействуют. Точнее, отчего-то коленопреклонные, ползающие. Совершенно бесполезная утварь.

Рядом с Хун Сяоцзянем раздалось особенно громкое чавканье, всхлип, а затем судорожный вздох – он отвлекся от созерцания мира за распахнутыми дверями и посмотрел на сидящего за жертвенным столом И Байгу. Белый демон ел, давился и содрогался. Будто оголодавший зверь, у которого могут отобрать добычу. Первым делом он отрезал голову и съел скудное содержимое того, что было в голове у дафу. Хун Сяоцзянь помог белому демону разделить остальное тело на части, едва чувствуя собственные руки.

Зато И Байгу весь окрасился в красный.

Сказав о том, что владыку поветрий необходимо быстро поглотить, пока тот не восстановился, он с находочкой приступили к делу. Находочка был покладист и тих, но тот шок и восторг, в котором пребывал И Байгу, сделал из него абсолютного слепца. Он лишь и думал, что о том, что поест.

Страх и голод, превращающие его в жалкое подобие того, чем он должен был стать, подходили к концу. И Байгу поглотил голову, скинув на пол непригодные в пищу части, и сложил части тела в просторный дин. Он был таким слепцом, измученным странником, перед которым поставили теплую порцию еды, что даже забыл, что содержимое того дина было отравлено. Приложив ладонь к бронзовому боку дина, демон обратил нескладные конечности и торчащую ладонь с крупным кольцом-печатью на пальце в ароматный мясной отвар. Затем он стал поглощать его – черпая руками, пачкая церемониальные одежды, кусок за куском в рот.

Если бы небеса обратили свой взор на эти владения, если бы сам Шан-ди спустились вниз, чтобы высказать что-то этому демону, этому чудовищу, он бы не остановился.

Хун Сяоцзянь чувствовал себя неловко. Он никогда не видел, чтобы кто-либо ел так остервенело, потому отвел взгляд и просто ждал, пока И Байгу насытится. Он смотрел на таоте, грызущего белокостные ветви и не видел разницы между чудовищем, которое жрет снаружи дворца и тем прекрасным демоном, который ест внутри.

И Байгу издал странный звук и Хун Сяоцзянь вновь встревоженно к нему повернулся. Сначала красноволосому демону показалось, что тот плачет – но, приглядевшись к этой измазанной в красном сущности, своему возлюбленному, он понял, что тот смеется. Беззвучно, как если бы его все еще держал за шею Господин Мрачных Топей.

Но Господин Мрачных Топей был в дине, став не более, чем грудой мяса и костей. Он стал жертвенным подношением демону-жрецу.

Тот вдруг икнул, кашлянул и вытащил изо рта кольцо-печать, которое не вышло проглотить вместе с пальцем. Повертев вещицу в окровавленной руке, И Байгу снова посмеялся. В этом звуке не было ничего от того образа безмятежного жреца, который Хун Сяоцзяню был знаком. Он снова задумался, а знает ли хоть что-то про своего возлюбленного.

И Байгу продолжил есть, с каждым укусом и глотком возвращая часть себя и силы. Ему было тепло и хорошо – и сыто. Но все еще недостаточно, чтобы остановиться и капризно отодвинуть дин. Демон-дафу был высоким и сильным, впитавшим в себя множество жертв и жизней, и И Байгу следовало остановиться и переварить его хорошенько. Но он не мог. Он не мог остановиться и ел, ел, ел.

Он ел черные пальцы, которые сжимали его шею и не давали говорить, он ел это надменное лицо, до которого не мог дотянуться и содрать с черепа, он обгладывал эти кости, самый голодный из духов, он ел этот живот, ел эти горячие внутренности и смеялся, икал, давился, а затем снова ел.

Пьет иньская тварь и не напивается, но он, чьи угодья полюбились таоте – самый ненасытный из всех, и то есть его расплата.

Когда последний сустав Хэйаньничжао-цзюня исчез, И Байгу облизал пальцы. Торжествующий смех безумца все еще дрожал в горле – и он выпустил его наружу. А затем замолчал.

Хун Сяоцзянь, его находочка... все это время безмолвно был рядом. Не попытался забрать кусок. Просто был.

В голове И Байгу впервые с момента его после-смерти было пусто и хорошо. Не было мыслей что находочка однажды может стать и его погибелью – лишь осознание, что теперь силы проклятого дафу не подавляют его рощи, что никто больше не посмеет заставлять его молчать.

Хун Сяоцзянь увидел, как И Байгу чуть приподнялся из-за стола, сотрясаясь в беззвучном смехе. Он хотел почтительно отступить на шаг, но белый демон – какой он белый, измазанный в крови безумец? – схватил его за грудки, дернул к себе и поцеловал.

Только беззаветно влюбленный мог бы назвать это поцелуем. И Байгу просто впился в его рот своим, измазанным в крови – словно и находочку свою тоже решил попробовать на вкус. Хун Сяоцзяня потянули за волосы, углубляя странный поцелуй с привкусом мясного отвара, и тот едва устоял на ногах.

И Байгу, его прекрасный белый господин, его поцеловал! Хун Сяоцзянь немедленно забыл о всех странных обстоятельствах, в которых это произошло – все, что имело значение, так это то, что Хун Сяоцзянь мог обвить возлюбленного за талию и поцеловать в ответ. Они сталкивались языками, зубами, и лицо И Байгу было измазано в недавнем кушанье. Красноволосому демону было все равно: его существо пело и ликовало.

Белый демон повалил его на стол, опрокинув тем пустой дин. Хун Сяоцзянь коротко и позорно вскрикнул, когда И Байгу начал забираться на него верхом – с той же молчаливой целеустремленностью, с какой разделывал и пожирал Господина Мрачных Топей. Это выглядело как помешательство. И Байгу выглядел безумцем, окончательным... самым прекрасным в жизни и в после-смерти существом.

И Байгу стало все равно на приличия и одежды. Он сдирал их с демона под собой и рвал свои драгоценные церемониальные одеяния жреца. Словно больше не мог притворяться тем, кем был при жизни. Словно собственная кожа стала ему мала. Белый демон добрался до чужого нагого тела и уткнулся в него лицом, так тесно, что Хун Сяоцзяню показалось, что вот-вот откусят кусок.

И он забормотал, захлебываясь от любовного жара:

– Я вас люблю... лю...

И Байгу не услышал этих слов. Тогда Хун Сяоцзянь стал покрывать белые плечи поцелуями, целовать нежную шею и грудь – и он сходил с ума, потому что никогда не думал, что сможет касаться своего возлюбленного вот так. Нагие, они сплелись, алое и белое, как обнимающая кость плоть.

Тела демонов гораздо более крепкие, чем человеческие – И Байгу, жадно втянув воздух, опустился на стоящий член без предупреждения и подготовки. Чужая кровь и слизь были единственной смазкой. Хун Сяоцзянь от неожиданности и боли вскрикнул и вцепился в чужие бедра – они оказались мягче, чем он думал. Еще мягче и белее, чем он мечтал наедине с самим собой.

И это все принадлежало лишь ему одному.

Между тем И Байгу не думал останавливаться – пронзившая его боль была едва выносимой, но этого демона никогда не останавливали собственные страдания на пути к цели. Не давая ни себе, ни Хун Сяоцзяню времени на передышку, он поднялся на члене. Уткнувшись лбом в грудь красноволосого демона, он двигал тазом неумело и болезненно, не чувствуя ни ритма, ни себя самого.

Нескоро его любовник узнает, что то было первым разом И Байгу. Он никогда не касался никого в жизни, а в после-смерти оказался слишком неприятным даже для ласки демона.

А тогда белоснежный демон-жрец был переполнен и сыт: силой, жаром, любовью, и все в нем сливалось в одно тяжелое и едва выносимое.

Власть. Пища. Кровь. Страсть. Жар.

Восхитительно, подумал И Байгу, я хочу, чтобы так было всегда до скончания времен.

Хун Сяоцзянь стонал под ним, извиваясь и пытаясь подстроиться так, чтобы каждое нелепое движение господина не приносило боль им вдвоем. За это И Байгу больно ударил его в бедро ступней, своей хорошенькой ступней.

– Двигайся!

Хун Сяоцзянь икнул,попытался направить бедра Байгу и сжал их ладонями, будто нащупывая нужный ритм. И Байгу двигался сам – сбивчиво, соскальзывая и шипя от боли, словно не в силах держать все в себе.

Так не пойдет. Хун Сяоцзянь обнял трепещущего на нем демона и осторожно подмял, удерживая под собой на столе.

– Можно я...

И овладел им – в ошметках Господина Мрачных Топей, в крови и безумии, с распахнутыми дверями белокостного дворца и со словами любви на губах. С пожирающим стены таоте. Скрежет огромной пасти слышался за дверьми дворца и вот-вот чудовище бы явилось незванным гостем на пир, помешав уединению двух демонов.

Как если бы это тоже было частью жертвенного подношения духу.

И Байгу прижимался так тесно, и смотрел неотрывно – только вздыхал, когда в него особенно глубоко вколачивались. Его волосы больше не были белыми, а стали алыми, почти как у Хун Сяоцзяня; кожа – в разводах, в пятнах, покрасневшая и как у живого человека.

– Зачем смотришь... не смотри... – сбивчиво прошептал белый демон.

Но Хун Сяоцзянь продолжал смотреть и лишь надеялся, что навсегда запомнит своего возлюбленного таким. И Байгу через несколько толчков вздрогнул, одной рукой соскальзывая с чужого плеча и немного приласкал себя для того, чтобы с тихим стоном излиться на чужой живот. Затем он неожиданно стал смеяться, едва не задохнувшись.

Хун Сяоцзянь кончил со всхлипом, уткнувшись в чужое плечо. А тело белого демона под ним все содрогалось от беззвучного смеха победителя.

* * *

Через некоторое время, когда семя на животе стало подсыхать, а легкий ветер пробежался по сплетенным на столе телам любовников, Хун Сяоцзянь немного опомнился. Вокруг шуршали слуги-сосуды, которых отпустили тиски миазмов Господина Мрачных Топей, а за пределами стен неистовствовал таоте, так и не осмелившийся сунуться в залы дворца. Демон Хун посмотрел на тело рядом с собой и чуть было не упал с испугу на пол; его предусмотрительно удержал уже было задремавший И Байгу. Белый демон выглядел сытым и довольным, все еще розовеющим – казалось, его не волнуют ни распахнутые двери, ни убирающие пол испуганные слуги, ни собственная нагота и следы близости.

Залюбовавшись своим господином, Хун Сяоцзянь ощутил небывалую смелость. Он мягко коснулся его руки. Теплая.

– Твой господин доволен, – хрипло прошептал И Байгу, пальцем выводя знаки на груди находочки, – проси, что хочешь.

– Я хочу уничтожить кое-кого. – склонившись к тому близко-близко, сказал Хун Сяоцзянь. Так, чтобы никто не слышал. – Кто меня ранил.

Во взгляде И Байгу мелькнуло подобие настороженности, но затем демон расслабился вновь. Ему было слишком хорошо. Он предполагал, что находочка все же затаил на него обиду. Возможно, лишь в тот момент белому демону было так хорошо, что он полностью отдался судьбе и не сопротивлялся бы нападению.

И Байгу, жмурясь как сытая кошка, по привычке немого вывел знак на груди Хун Сяоцзяня.

"Действуй".

Он ожидал, что последует удар – но нет. Находочка поднялся на ноги, нагой и испачканный в крови и семени, и пошел куда-то в залу. И Байгу ощутил холод в теле с момента разлуки. Хун Сяоцзянь всегда был таким... высоким и широкоплечим? Пожалуй, белый демон был невнимателен в своем голоде.

Послышались звуки возни, сдавленный вой и хруст ломающихся костей. Звук лопающихся суставов. И Байгу лежал с закрытыми глазами и мечтал долго-долго спать и переваривать дафу, а затем уже думать о том, как существовать и править дальше. Он мечтал переварить Господина Мрачных Топей до конца его недосягаемых ранее сил. Он мечтал быть тяжелым, как сосуд с вином, который ставят на алтарь почитания великомудрых ванов, и никто его не трогает. Ему предстояло так много работы, но пока что он слишком устал. Услышав, как к столу, на котором разложили жертвенные горшки и овладели демоном-жрецом, приволокли что-то большое, мычащее и сопротивляющееся, И Байгу открыл глаза.

Перед ним на полу лежала груда мяса, содрогающегося и истекающего мерзотной слизью. Даже не кровью – соком кишок, вывернутых наружу. Это существо было как старый мешок с перегнившей едой, который решили опорожнить. Кожа, которая должна была быть снаружи, оказалась завернута внутрь: край ее там, где торчали плачущие от немыслимой выражению боли глаза, был заметен И Байгу то там, то здесь. Эта груда плоти, недостойная называться телом, не имела лица. Кости были переломаны. Только по торчащему краю верхней челюсти и отсутствующей нижней демон догадался, кто перед ним.

Хун Сяоцзянь стоял рядом, переводя дыхание – его мокрые алые волосы прилипали к ребрам, а в глазах было то зловещее упрямое пламя, которое И Байгу видел, когда находочка без имени впервые заявил о желании служить.

Затем находочка словно очнулся и потупился. Верно, он ожидал, что И Байгу расстроится.

Но с тем, что белый демон приобрел в тот день, ему больше не требовалось столько жертвенных горшков. Белый демон перевернулся на живот и лениво свесил руку, касаясь дрожащей плоти.

– Дин. Можешь уходить, – сказал он и касанием освободил слугу от тисков после-смерти. Это был один из рабов семьи, пожертвованный ему в погребение, но И Байгу давно не испытывал ни к чему какой-либо привязанности. – Ты мне больше не нужен.

Дин – или то, что от него осталось – задрожал, зашипел, и, булькая и хрипя, рассыпался в пепел без следа.

И Байгу поднял взгляд на Хун Сяоцзяня. Находочка стоял, все еще, видимо, ожидая наказания, и демон нахмурился:

– И что ты стоишь? Вернись ко мне и целуй. Я замерз.

* * *

В зале из черного камня, любезно предоставленной демоническим ваном, происходило торжество. По полу стелился мягкий, подобно едва осязаемому мху, туман, а на потолке сияли звезды – словно тоже спустились с небес вниз, в этот смрад и зловоние, чтобы подсмотреть.

На этот раз демонический ван тоже присутствовал за своей позолоченной завесой, наблюдая за церемониальным посвящением. Прибыли и другие демоны, некогда бывшие людьми – всем хотелось посмотреть на того, кто получил обширные владения и право говорить. Первородные демоны, немногочисленные и надменные, устроились по обе руки от своего вана – кривые, глазастые и с конечностями, которых у простого гуя быть не должно.

Хун Сяоцзянь думал, что уже видел достаточно устрашающего своим уродством, но, как оказалось, бывает еще хуже: слуга Цзюэ до того, как ему вновь запретили говорить, прошептал тихо, что все это многочисленные отпрыски самого демонического вана. Клыкастые, пускающие слюни, с перепончатыми ушами и веками ящеров, самые разнообразные уроды – вот так выглядело то, что пришло на смену благородным родам демонических гунов. Некоторые были похожи на людей, только раздутые и разодетые, с плотоядными усмешками, пощипывающие вертящихся между господами демониц.

Хун Сяоцзянь заметил в свите вана знакомого незнакомца – тот демонстративно сел ближе всего к своему господину и то и дело нашептывал за завесу, верно, как ему претит все это представление.

Красноволосый демон задумался, отчего все эти многочисленные отпрыски все еще не отвоевали земли у них, владык поветрий. Он не чувствовал в этих детях демонического семени ни силы, ни воли. Они были что пустые сосуды, которых ван в отчаянном безумии выплавлял раз из раза. Отпрыски пихались между собой, переговариваясь и перебрасываясь омерзительными словами – а особенно они издевались над щупленьким и сутулым собратом, чьи волосы были скручены в странное подобие жала степного насекомого. Лишь незнакомец с кошачьими глазами внушал Хун Сяоцзяню страх.

Слуги И Байгу, теперь состоящие из двух демонов, прибыли на торжество первыми и ожидали пришествия владык поветрий на своих местах. Все те же столы, за которыми луну назад произошло нападение на Хуаду-фужэнь. Это событие запустило череду страшных трагедий, исход которых Хун Сяоцзяню еще нескоро предстояло узнать.

Он сосредоточился на мыслях о господине – лишь это было важным. За столами появились несколько из владык, Фунунпао-цзюнь и Цусусинь-фужэнь. Последняя бросила на Хун Сяоцзяня медовый взгляд, полный гордости: словно демоница изначально хотела чужими руками избавиться от проклятого дафу. Мотивы страшной женщины все еще были непонятны красноволосому демону и он решил держаться от нее подальше.

Стол для Хуаду-фужэнь убрали. А места демона-чжоусца, демона-раба и дафу пустовали. Будет глупо, если любовники Господина Мрачных Топей заявятся сюда с возмущениями, пока в животе одного из них переваривается ванская дочка. Но стоило быть готовым к чему угодно.

Появление И Байгу сопровождалось шепотками. Тот шел в белоснежных церемониальных одеждах, прекрасное существо из пуха и молока – и не сказать, что вчера Хун Сяоцзянь разложил его на столе и овладел до содрогания бедер. Не сказать, что этот безмятежный жрец ел так, что смутил бы тем ненасытного таоте.

Красноволосый демон им любовался. А затем заметил, что И Байгу подает ему знак.

"Будь рядом".

Существо Хун Сяоцзяня запело и зазвенело. Он пошел рядом с возлюбленным, стараясь держать спину ровно и тоже выглядеть величественно. Он не ощущал, поглощенный чувствами, как его волосы вились вниз, тяжелые от страшной силы и как владыки поветрий за столами обменялись взглядами. Заметил советник демонического вана с кошачьими глазами и один из отпрысков, который едва успевал уворачиваться от тычков собратьев. Первородный демон улыбался, высчитывая, чем теперь опасен этот мертвый мальчишка.

Только одна душа в зале из черного камня думала о любви.

И Байгу подошел к месту Господина Мрачных Топей, оправил рукава и уселся. То, что можно было бы оскорбительно назвать демоническим двором, завыло и заулюлюкало. Белый демон взял наполненный кровью и вином, и виной, гу и поднял. Хун Сяоцзянь неотвратимо преследующей тенью замер рядом.

Фунунпао-цзюнь и Цусусинь-фужэнь с улыбками подняли гу и с уважением произнесли, закрепляя торжество. Поддерживая право белого демона на место и звание.

– Гушулинь-цзюнь, владыка белого поветрия и хозяин белокостных рощ, мы приветствуем тебя.

Демонический двор, и слуги, горбатые и кривые, одноглазые и распластанные на полу, загудели:

– Гушулинь-цзюнь! Гушулинь-цзюнь! Гушулинь-цзюнь!

Затем пространство дрогнуло. Из золотой завесы, разделяющей мир еще хотя бы немного осязамых по силе существ и существ высших, вытянулась рука. Когтистая и увешанная кольцами, почти полностью сковывающими движения, она указала на И Байгу. Как указывают в ванской семье излюбленную чашу, куда стоит наливать вино.

– Гушулинь-цзюнь, с этого дня ты вписан в ряды владык поветрий. Отныне тебе дозволено говорить, смешить нас и внушать ужас. Начинай, мы позволяем.

И после этих слов пространство залы содрогнулось вновь. Золотая завеса замкнулась, и рука с кольцами вновь пропала. Наступила тишина, похожая на мгновение перед грандиозной катастрофой.

Демоны, сосуды, служки и отбросы, отпрыски и благородные, бросились вперед. К владыкам поветрий.

– Я хочу вам служить!

– Позволь мне быть твоим гэном!

– Гушулинь-цзюнь! Белый жрец! Владыка!

Кто-то сорвал с себя одежду, кто-то вырвал себе глаза и протянул их ему, предлагая в качестве жемчужного украшения, а кто-то упал на пол и подполз для того, чтобы на него наступили.

Начался хаос. Началась оргия – и владыки поветрий знали, что так будет. Так бывало каждый раз, когда демонический ван разрешал его веселить. Цусусинь-фужэнь подозвала к себе одну из прелестниц-отпрысков с четырьмя грудками и принялась тянуть те за соски. Фунунпао-цзюнь взглядом приказал одной маленькой, едва оформленной фигурке подойти ближе и стать ему гу.

Хун Сяоцзянь испуганно вцепился в край стола, падая на колени рядом с И Байгу. Вокруг них тела стремительно теряли последние одежды и степени приличия, сплетаясь воедино в страшных чудовищ, ужасающие союзы плоти и голода. Некоторые начали пировать, вгрызаясь зубами в любовников – и вколачиваясь в них, овладевая зубами и семенем. С ужасом Хун Сяоцзянь заметил среди наслаждающихся сосуда Цзюэ – в объятиях двух чернооких служаночек при Цусусинь-фужэнь.

И Байгу не шелохнулся. Он просто сидел, как каменное изваяние, полуприкрыв глаза. На его губах играла легкая улыбка довольного существа, что немного успокоило Хун Сяоцзяня. Тот решил оставаться поблизости господина, периодически отталкивая от себя особенно храбрых служек, что тянули его за подол и просили ласку.

– Вы такой красивый и теплый. Хотите меня? – прошептали за спиной, с пола. – Хотите меня?

Хун Сяоцзянь не обернулся.

Слуги трахались друг с другом, владыки поветрий брали свое и пировали сырым мясом. Безумие превратило церемонию посвящения в чудовищную оргию – как если бы величайшее таинство ванской семьи решено было бы провести в доме дочерей ветров.

И в самом центре этой всепоглощающей плоти был И Байгу. Ему стоит присоединиться и тоже поглотить кусок плоти, кусок семени – иначе церемония не будет считаться завершенной.

Хун Сяоцзянь догадывался об этом. И все же... он поймал взгляд Ц-фужэнь, которая опустила демоницу прислуживать себе меж ног. Та смотрела ласково и смешливо – и застонала, не отрывая взгляда и раскрывая алый рот. Покраснев, демон Хун отвернулся и вдруг понял, что не выдержит, если кто-то коснется его И Байгу.

Будь что будет!

Хун Сяоцзянь поднялся на ноги и взял И Байгу за руку.

– Пойдем домой, – сказал он, – это не для нас.

Гушулинь-цзюнь открыл глаза удивленно посмотрел на свою находочку. Тот так изменился за каких-то пару лун, что был в после-смерти. Но И Байгу все равно ощущал, что может держать его при себе и вскармливать, как необходимую для удержания власти конечность. Его находочка навсегда останется при нем.

И... самому И Байгу тоже вдруг по-ребячески захотелось убежать вместе со слугой с празднества. Владыка поветрий вышел из-за стола, ведомый Хун Сяоцзянем, и они отправились на выход. Фунунпао-цзюню было все равно, а Цусусинь-фужэнь с любопытством проводила двоих взглядом и вернулась к своим девочкам.

Вся плотская масса завыла.

– Куда вы?!

– Не уходите!

– Возьмите нас! Возьмите меня!

Они уходили сквозь потные тела и сквозь плоть, звенящую от желания. Сквозь мир, который хотел сожрать их обоих, но ему лишь оставалось голодно щелкать челюстями и выть вслед.

Хун Сяоцзянь крепко держал свою любовь, своего И Байгу за руку, и в этот раз ладошка не выскальзывала из его хватки. Так крепко держал, как будто это могло бы спасти приходящие в упадок миры смертных и после-смертия.

И выиграть у них двоих немного времени – до той кровавой расплаты, что уже шла по следу.

Конец 1 арки.