Интерлюдия. У Хуосин, Господин пустотного воя
Владения Господина пустотного воя представляли собой дикую степь. Она простиралась до берегов близняшки Хуанхэ, а по другую руку царапала то темное полотно, иногда прорезаемое светом, которое заменяло миру после-смерти небо.
Хукунхао-цзюнь, он же У Хуосин, не держал слуг. В смерти ему сожгли несколько десятков славных коней, которые, попав во владения демона, мирно там паслись и игрались с ветрами. Людей молодому цзы, который умер в плену и не удостоился погребения, не жертвовали.
При жизни, он помнил, отец его любил. Его любил народ, и походы молодого чжоуского принца* часто ознаменовались победой. Они жили под пятой надменной Шан, и все же находили в жизни мгновения счастья и гордости. Больше всего сын чжоуского владыки любил собственный табун коней, каждого из которых он приучил к руке.
*Цзы (子): Титул, обозначающий принца.
В после-смерти они воссоединились. У Хуосин не мог держать обиды на отца. К тому же с поры его смерти прошло столько лет...
У Хуосин говорил мало и слушал – еще меньше. Он мог бы быть лучшим воплощением Хуньдуня, глухого к миру, если бы не природа владыки поветрия. Его гнев, стоило семени недовольства прорасти в сердце, был всесокрушающим. Он ранил не только возможного врага, но и друга, и себя.
Потому У Хуосин выбрал быть безмолвным свидетелем упадка той династии, которая его погубила. Грызня живых у ног отдавшегося разврату шаньского вана его не касалась, а противостояние мертвого дафу с ванской дочкой...
Если бы этот мертвый дафу не поселился у У Хуосина в постели, то того бы это тоже не волновало.
Владыка поветрий думал о произошедшем на жертвенном пиру, расчесывая коню гриву. Тот, ласкаясь, касался ладони теплыми губами. Из-за неясных намерений и страшной силы во владения владыки никогда не приходил чужак, а его кони и ветра могли вечно резвиться в покое и благости. Счастье, ведь при виде незнакомцев у лошадей вспениваются губы и краснеют глаза – щелкая челюстями, словно разговаривая, те топчут неприятеля. Непросто унять потом коней У Хуосину, и он подолгу говорит с ними, беря их боль и страх, отраву, а потом пускает ее в землю и в себя. И высокая трава в его степях рыжая, ржавая, как от неизбывной крови, которая впиталась в землю и ее греет. У Хуосин улыбнулся и прижался щекой к изогнутой черной шее, ощущая в конях то же влюбленное поветрие, что и в нем самом.
Следовало возвращаться и проверять постельных обитателей. Демон отпустил коня гулять и направился к невысокой длинной постройке посреди степи, заменяющей дворец его владений. После смерти требуется не так много, и не всякий владыка стремился построить себе изысканный, подобный ванскому, дворец. Милый Чэньшу жил в небольшом доме у воды, похожим на рыбацкую хижину. Дворец Цзин Биншуя, хоть и располагался среди роскошных угодий, сам был невелик и выдержан в строгой простоте. При жизни У Хуосин тяготился душной замкнутостью каменных покоев – ни резных балок, ни ветра. Потому после смерти он выбрал себе иные чертоги: низкие павильоны с широкими окнами без створок и открытыми галереями, что выходили прямо в степи. Демон больше не боялся холода – он мог в любой миг поймать заигравшийся ветер за его хвост и, хмыкнув, прогнать прочь.
У дверей топтался любимый конь Чэньшу – ласковый невысокий жеребец, после смерти отчего-то ставший белоснежным в серых пятнах. Такого У Хуосин у себя в стойлах при жизни не помнил, но, вполне вероятно, этот конь при жизни принадлежал кому-то из их благородного рода. Демон поветрий учил Яовэнь-цзюня на нем кататься время от времени, а тот верещал и боялся высоты. Даже сейчас, когда Чэньшу был в доме, на конском крупе сидела толстенькая крыса и прихорашивала мордочку.
Войдя внутрь, демон услышал жалобный стон. В покоях, на широкой, просторной кровати, устланной теплыми шкурами и мягкими свертками, метался Чэньшу. Маленький владыка поветрий сожрал нечто великое, что было предназначено не ему – и все же иногда сильное чувство в отчаянный миг делает из крысы всесильное чудовище. Полураздетый, с раздутым животом, Яовэнь-цзюнь то и дело издавал болезненные стоны.
За рабочим местом поодаль сидел Господин Мрачных Топей, он же Цзин Биншуй. Он бросил на вошедшего владельца покоев колкий взгляд, но ничего не сказал. Перед ним лежало несколько костяных табличек на низком столике, и под рукой была коленопреклоненная служка. Чиновник после смерти не изживет своих привычек: отдав слуге тихий указ и проследив за тем, чтобы тень с оспинами убралась вместе с пластинами, демон поднялся на ноги и оправил подол одежд. Без накидки было видно узкую талию демона-дафу, а Господин пустотного воя на мгновение забылся в воспоминании о том, как же приятно покорять и овладевать этим всегда собранным и высокомерным шаньцем.
На немой вопрос У Хуосина о том, что хитрец снова задумал, тот улыбнулся и прижал темный палец к губам. Это может подождать.
– Биншуй, – простонал с постели Чэньшу, слепо протягивая руку, – мне плохо.
Цзин Биншуй в одно мгновение уже взял любовника за ладонь, переплетаясь пальцами и нависая. В его взгляде всегда было жадной нежности и властности наполовину. Красивое лицо и когда-то стремящаяся к справедливости душа искажены навек, но пусть даже так...
– Мой маленький храбрый крысеныш, – проурчал тот, – поглотить поветрие непросто. Ты будешь переваривать эту сучку еще несколько лет – но и приобретешь ее силы взамен. Ты замечательно держишься.
От похвалы Яовэнь-цзюнь покраснел, но все еще продолжал жаловаться и тихо плакать. Подойдя ближе к постели, У Хуосин подоткнул любовнику шкуры и устроился с противоположной от Цзин Биншуя стороны.
– Она была отвратительной на вкус. Как... как, – продолжал жаловаться Чэньшу, желая получить как можно больше нежности и сочувствия уже с обеих сторон. – Как мясо, что забыли на алтаре уже как три луны! Кажется, что она все еще толкается локтями у меня в животе...
– Я приготовлю тебе отвар, – пообещал У Хуосин, – наш. От дрожи в нутре.
Он наклонился и поцеловал Чэньшу во вспотевший лоб. Удивительно, как даже демоны поветрий сохраняли в себе эти остатки телесного и живого – жар, дрожь, тяжесть дыхания. Будто болезни не покидали их, а лишь меняли свое обличие. Затем Господин пустотного воя немного поигрался с седой косичкой любовника и встал с кровати, чтобы готовить снадобье.
Несколько дней, если считать по проблескам на реке-близняшке Хуанхэ, маленькое поветрие страдало в его покоях. Отвар из того, что оставалось с жертв, не помогал – следовало добыть что-то лучше.
– Присмотри за владениями, – сказал У Хуосин демону-дафу, – я поднимусь наверх.
Тот нахмурился. Яовэнь-цзюнь продолжал стонать и требовать ласки. У трех владык поветрий было мало секретов друг перед другом: У Хуосина и Чэньшу не интересовала власть, а Цзин Биншуй был рад использовать их силы в свою пользу. Они подолгу находились во владениях друг друга, присматривая за остальными землями с помощью крыс младшего поветрия. Все знали, что эти владыки поветрий желают соединить земли и править страшным трехглавым тираном, которому больше никогда не придется испытывать страх и одиночество.
В степях У Хуосина росла горькая хризантема*, подступы маленького убежища Чэньшу защищали заросли чертополоха*, а во владениях Господина Мрачных Топей, пренебрегая правилами трех миров, цвел горный миндаль*.
*Цикорий, 苣 (jújù). Является цветком-символом Чэньшу.
*大蓟 (dà jì) — «большой чертополох», является цветком-символом Цзин Биншуя
*Степной миндаль, 山扁桃 (shān biǎntáo). Является цветком-символом У Хуосина
Три души, что при жизни не смогли бы даже пересечься взглядом, в послесмертии сплелись так неотвратимо, что лишь самый беспощадный рок осмелился бы разорвать их узел.
– Хочешь, используй Косточку, – подумав, сказал Цзин Биншуй, – не ходи к старику.
– Тебе лучше его съесть как можно скорее, – напомнил У Хуосин, – и странного служку его. Тогда не придется зависеть от маленького жреца.
– Да знаю я, не напоминай! – раздражаясь, всплеснул руками Господин Мрачных Топей. От резкого жеста Чэньшу еще громче захныкал. – Ох. Я здесь, крысеныш.
Цзин Биншуй собственнически положил руку тому на живот, поглаживая: будь такой шанс, он бы сожрал ванскую дочку лично и избавил Яовэнь-цзюня от лишних страданий.
* * *
Господин пустотного воя явился в чужие владения, ветром ворвался в белокостный дворец и опрокинул жертвенные горшки. Те, что плохо стояли. У Гушулинь-цзюня было всего лишь двое слуг и те испуганно замерли, держа в руках ароматные травы для возжигания. Странного красноволосого служки не было видно.
У Хуосин не стал тратить время на разговоры с треножниками и сосудами и прошел сразу к недвижно застывшему И Байгу.
– Отправь наверх, – приказал он.
Демону-жрецу оставалось лишь молча повиноваться. Пока тот готовил все необходимое для пожертвования и возжигал щепки, У Хуосин ненадолго задержал на И Байгу взгляд.
Гушулинь-цзюнь был игрушкой Цзин Биншуя и тот выпивал его силы ровно настолько, чтобы у первого не было ни единой мысли о противостоянии более сильному демону. Держать его вечность в столь голодном и слабом состоянии, используя для гаданий и перемещений на поверхность было, верно, забавно демону-дафу. Но У Хуосин никогда не признавал издевательства над пленными. Те могут перекусить цепи и напасть тогда, когда меньше всего того ожидаешь.
Чэньшу, тоже заметив эту странную привязанность к издевательствам над жрецом, даже немного ревновал: как он умеет, тихо и тоскливо, с самоуничижением царапая свое тонкое рабское тело. У Хуосин был уверен, что Господин Мрачных Топей никогда бы не коснулся, как тот называет, Косточки – до того жрец был отчужденным и неприятным на вид. Как прилипающая к небу пленка на остывшем молоке. Как гнилая корка на ране умершего. Существо, которое противно касаться – и ждешь, пока оно само не потеряет интерес и не уйдет.
Верно, он слишком долго был в окружении бесплотных духов и полых горшков для жертвования. Потому его глаза такие пустые, а лицо выглядит маской из глины.
Но работал жрец из Шан хорошо: обозначив время на поверхности с одну длинную ароматную веточку, которую тут же зажгли и оставили тлеть, И Байгу без лишних слов отправил У Хуосина в мир живых.
Он явился с содроганием земли и лошадиными криками, посреди узкого перешейка между Шан и Чжоу, недалеко от берегов Хуанхэ. Рядом поднялся с земли, черной и влажной, его верный конь. Тот самый, с которым У Хуосин отправился в свой последний военный поход и которого затем успел отпустить в Чжоу, чтобы он принес ужасную весть.
Его затем сожгли заживо, жертвуя духу умершего сына.
У Хуосин, приласкав коня за гриву, пошел с ним вдоль полей. Его касания не умерщвляли урожай и не портили почву, остерегаться стоило лишь животным. Чем ближе демон был к землям Чжоу, тем сильнее ныли и тосковали его кости по дому. То была земля его живой плоти, реки его юности и гордости. Земля, что отказывалась покоряться. Чжоу, которая теперь медленно собирает войска, чтобы однажды ударить по Шан, где ван давно забыл, что значит добродетель.
Пока он гнил под землей и наблюдал ссоры демонов, его народ... поднимал голову против тирана.
Не стоило ему подниматься на поверхность – У Хуосин напомнил себе, что пришел за особыми травами, которые растут лишь близ его нежной и теплой Вэйхэ*. Ближнее к границе поселение Чжоу не должно было привлекать его.
*Первой столицей государства Чжоу станет город Хао на реке Вэйхэ. В контексте считается, что У Хуосин пришел к землям родного Чжоу.
Но... я лишь посмотрю немного. Издалека...
Ветер запутал ему волосы и обнял за плечи – словно разделяя тоску по местам, куда демону больше не вернуться. Ветер приносил У Хуосину песни, песни народа, которые он впитал с грудным молоком. Он знал каждое слово и каждую теплую ночь, в которую особенно славно их распевать.
Демон, прикрыв глаза и прижимая собранные травы к груди, прошептал тот напев, который любили его сестры. Тоска и вой раздирали ему грудь от запахов костров, готовящейся еды в той долине, которая простиралась перед ним. Он стоял на вершине склона, смотря на ту жизнь, из которой его так беспощадно и рано вырвали цепи Шан. На берега реки Вэйхэ, в которой он купался мальчишкой и не знал, что умрет и станет демоном. Как давно это было.
Уже нет ни его сестер, ни его отца, ни матери. Возможно, его род все еще продолжается в ком-то из потомков – и есть те, кто научит детей Чжоу тем же песням степей и тоски, которые помнит владыка поветрий. И, если бы только одна живая душа, один ребенок сейчас бы запел...
Господин пустотного воя не смог бы уйти.
Ветра вплелись в его волосы, коснулись тонких косичек в хвосте и прошептали на ухо голосом лисы-соблазнительницы: ты можешь подойти к ним поближе и посмотреть. Посмотреть – за это ведь никто не накажет. Кто может наказать тебя, владыка поветрий?
У Хуосин замер и прислушался. Верный конь ткнулся в плечо, и ветра притихли: они могли бы войти через главные врата и вернуться домой. Как если бы он когда-то вернулся бы с победой.
Словно бы не было сломанных в подземных камерах Шан костей.
Не было стаи бешеных собак, которые разорвали его смертное тело на части. Не было посмертного безумия, которое каждое мгновение разрывает его на части изнутри. Словно он не стал владыкой поветрий, а остался сыном Чжоу, который долго ехал домой.
Демон прижался к шее коня, пахнущей пеплом и степной пылью, разлукой и горькой хризантемой, и зашептал на родном наречии:
– Я мог бы... я мог бы вернуться. Но тогда они все умрут... понимаешь?
Все это тепло, этот далекий смех и знакомый напев, этот мирно пасущийся вдалеке скот. Пока живые наслаждались, демон на вершине силы и одиночества сокрушался о том, что больше никогда не сможет присесть с ними за один костер.
Отпрянув от шеи послушного коня, У Хуосин быстрым и злым жестом вытер слезы, словно вырывая мгновение слабости с корнем. Он сказал:
– Нет. Никто из демонов или недоброжелателей не ступит в эти земли. – И в эти слова владыка поветрий вложил свою силу – ту, что идет вместе с бурей. Силу, которой повинуются даже ветра живых. – Даже я. Пусть не помнят, кем я был и кем я стал. Пусть считают меня призраком, безумцем на коне, который забыл путь домой. Лишь бы... когда Шан падет... они остались жить. И процветали.
Ветер унес прочь его приказ вдаль, в степи. У Хуосин... нет, Господин пустотного воя не оборачивался, когда уходил прочь. Его время на поверхности подходило к концу.
Пусть песни остаются у живых. А безумие – в том, кто уже давно мертв.
* * *
Господин пустотного воя вернулся в свои владения, и об этом возвестили взволнованные ветра. Кони вскинули головы, приветствуя господина, но тот прошел мимо – опустив голову, он прижимал к груди травы, украденные у живых.
Цзин Биншуй предполагал, что этот демон расстроится, если поднимется на поверхность. Он не вышел его встречать, вместо этого притворившись уснувшим рядом с Чэньшу. Тот тоже затих, чутко ловя настроение окружающих.
Спустя некоторое время У Хуосин пришел в покои с сосудом, полным горячего отвара. Тот пах степью, молоком и немного – цветами горькой хризантемы. У демона было такое страшное лицо, что Яовэнь-цзюнь без возгласов и капризов выпил лекарство до дна.
Цзин Биншуй приоткрыл один глаз и наблюдал за тем, как владыка поветрия кутает тихого и испуганного любовника в шкуры, а затем забирается с ногами на кровать. Они снова были вместе: втроем, как в надежной ванской упряжке. Всесильные.
Господин Мрачных Топей протянул руку через Чэньшу и снял приставший к волосам У Хуосина колосок. Тот поймал темную ладонь и прижал к горячей груди, пытаясь уместить в слова ту боль, которая уже не должна мучить мертвецов.
Цзин Биншуй подумал, что этот дикарь, несмотря на годы существования в собственном безумии, все еще больше человек, чем все они вместе взятые. Если бы Шан-ди были справедливы и принимали чжоусцев, этот мальчишка должен был стать воинственным божеством и оберегать свой народ. Тем духом-предком, который встает на защиту слабых. Но он стал демоном – и теперь даже не мог приблизиться к живым, не навредив.
В какие нелепые времена мы существуем и пытаемся править, подумал демон-дафу, гладя вздувшийся животик его дорогого Чэньшу.
– У нас есть песни. Не такие, как у вас. Без жертв, памяти о смерти и почитаний предков, – медленно заговорил У Хуосин. Чэньшу придвинулся к нему тесней, чтобы слушать. – Они про ветер и степь, и про цветение. Про рождение и славный урожай.
– Можешь их спеть? – попросил Яовэнь-цзюнь.
– Послушаю, – с улыбкой сказал Господин Мрачных Топей. Он хотел высвободить ладонь из чужих тисков, но ему не позволили: обоих любовников У Хуосин вдруг сгреб близко к себе, и они ощутили, как его колотит и выматывает жар безумия.
Во владениях Господина пустотного воя не должно было быть песен. Но тогда одна все же зазвучала – о траве и ветре, и о жизни, которую демон так любил. Даже тогда, когда не мог к ней прикоснуться.