5. Забирать

Предупреждение: в главе массовые убийства, без осмысленной для главного героя причины. Мы имеем дело, в конце концов, с демонами болезни. А болезнь есть болезнь, никого не щадит. Сильные душевные и физические страдания главного героя, попутное упоминание странных вкусовых предпочтений пассии гг

Хун Сяоцзяня грубо выдернули из тисков сна и ударили по щеке — с резким вскриком он распахнул глаза и увидел небо. Седое, с растянувшимися вдаль облаками.

– Что ты лежишь? – спросили у него слуги и урод Дин сопроводил вопрос пинком.

Демон захлебывался воздухом – тот был похожим на ссохшийся в комья речной песок, который забивается в горло. Хун Сяоцзянь закашлялся и сплюнул кровавый сгусток. Оглядевшись, он понял, что выбрался в мир живых из подобия мясного кокона – отвращение овладело демоном, но ничего сделать со своей новой природой тот не мог.

– Впервые вижу, чтобы кто-то так появлялся в мире смертных, – пробормотал Цзюэ, отходя от Хун Сяоцзяня подальше.

– Разве это важно? – фыркнул слуга Дин.

Переговоры уродов между собой не интересовали Хун Сяоцзяня. Он посмотрел на повернувшегося спиной И Байгу – тот стоял поодаль, неотрывно смотря на виднеющиеся постройки небольшого поселения. Белоснежный демон выглядел вычурной фигуркой из белого пуха на фоне неказистых домов, наполовину ушедших в землю, серого неба. И он был бос, обманчиво-беззащитно босой: Хун Сяоцзянь подумал о том, что тот был таким же в их первую встречу и удивился пониманию, как давно это, казалось, случилось.

– Прекратите болтать, – бросил владыка поветрий, – иначе я зашью вам рты, горшки. Приготовьте почву.

Немедленно слуги принялись исполнять приказ: пробираясь по рыхлой и влажной после перемещения демонов земле, они направились к поселению. По обрывкам фраз и указаний Хун Сяоцзянь понял, что поселение недавно принесло жертву Фунунпао-цзюню – и, пока тот не заступил в земли, их следовало основательно опустошить.

Владыки поветрий действовали подобно лучшим из стервятников. Оставленные поместья и земли они заполонили собственными паразитами и сорняками. А что делало умерший дух сильнее? Жертвования живых – и потому гуны поветрий стремились к ним, устрашая их и требуя приносить себе больше мяса, больше кровавого вина.

Господину Мрачных Топей не нравилось медленно возрастающее могущество Фунунпао-цзюня, потому он стремился, как и любой лицемерный чиновник, вытянуть дрова из-под котла врага.

Хун Сяоцзянь не мог представить себе, как должно выглядеть "опустошение" земли от руки демонов, но в воздухе запахло металлом – кровью. Землю нужно было сперва размягчить и напитать для проращивания из нее костей. Небо стремительно чернело, а из рощ вспорхнули прочь птицы, чуя беду.

И Байгу оставался на месте. Подобравшись с земли, младший демон осторожно подошел к нему.

– Тебе требуется особый приказ, находочка? – усмехнулся тот, не глядя на Хун Сяоцзяня.

– Мне нужно оружие, – неожиданно даже для себя сказал демон Хун. – Мои руки слишком слабы. Неспособны даже убить крысу.

Окинув слугу выше него самого на голову взглядом, И Байгу нагнулся и скользнул пальцами под белоснежные церемониальные одежды. В то же мгновение послышался глухой треск – с таким звуком ломается ветвь у старого дерева. Если бы Хун Сяоцзянь был человеком, то по его спине прошла бы холодная дрожь.

Белый демон, немного повозившись, вынул из собственной ноги тонкую кость, изгибающуюся в короткий клинок. Кровь сошла, обнажив белизну. Рукоять у оружия была изогнута – взяв его в руку, Хун Сяоцзянь ощутил животное тепло.

Теплая, словно вырванное из груди сердце.

Жар и восторг обожгли ему лицо. Демон Хун чуть было не заплакал от нахлынувших чувств, вцепившись в подарок обеими руками.

– Ты говорил, что был воином при жизни. Покажи, – безмятежно отозвался белый демон.

Земля, напитанная смертью, станет мягкой для посева зубьев и выращивания новых рощ. Жизнь в этом клочке земли сопротивлялась неминуемому поветрию. Тут и там были расставлены символы защиты от зла, пахло ароматными благовониями и люди прятались в домах. Вдали вспыхнул пожар – поднял огненный хвост дом, затем второй. Послышались крики и потянуло жареным. Демоны принялись за работу.

Хун Сяоцзянь едва ли помнил себя, но его тело двигалось по внутреннему инстинкту следовать приказу – и он искал живых. Запах гари, пота, звериного страха, жалящего его демоническую природу, подстегивало сильнее любой насмешки уродов.

Перед демоном возник мужчина. Лицо обвисшее, глаза воловьи, а в руках обломок... оружия? Не похоже. Похоже на плуг, которым распахивают поля.

Они нападают на... простых жителей.

Ошарашенный открытием, Хун Сяоцзянь чуть не выронил клинок. Воспользовавшись чужим замешательством, мужчина с силой проткнул плугом его живот. Острие прошло насквозь вбок, разорвало селезенку и перед глазами демона заплыло алым. Не видя ничего, не помня себя, он несколькими взмахами меча прикончил смертного. Раздался крик, последнее проклятье – и, если слух не подводил демона Хуна, человек упал. И клинок, подаренный И Байгу, упал вслед за ним.

Каменный плуг все еще был у него в животе, и наощупь демон принялся его вытаскивать – на забрызганном кровью лице мертвого мужчины стали проступать желтые и алые пятна, пока его сознание угасало.

Неожиданно Хун Сяоцзяня ударили сзади! Демон распластался на первом убитом, чувствуя щекой, как хриплое дыхание того постепенно замирает.

– Что ты возишься? Какое посмешище, мусор, – прозвучал сверху голос слуги Дина. – О? Это еще что.

Подобрав что-то с земли, слуга удалился. Младший демон проморгался и с чавкающим звуком вытащил из живота каменное острие. Он ощупал второпях землю вокруг...

Он забрал у меня клинок.

Ярость и обида вскипели у Хун Сяоцзяня в глотке, и он, позабыв боль, вскочил на ноги и принялся метаться по поселению, пытаясь отыскать урода. Он отталкивал от себя пытающихся обороняться мужчин, забирался в тесные и душные домики, где уже устроили резню. В демона, кажется, стреляли – пару раз он падал и бороздил лицом землю, пока его осыпали проклятиями.

Хун Сяоцзянь каждый раз вскидывал голову и кричал:

— Его клинок... его кость! Верни мне ее!

Так продолжалось, пока, один за другим, вспыхивали дома и умирали люди. Земля питалась кровью, а И Байгу, чувствуя это, начал неспешный ход.

Поветрие сделало первые шаги – потянулись миазмы болезни, которая беспощадней любой конницы врага или тирана собственных земель. Болезнь не знала сословий, не различала героев и предателей, не помнила ни молений, ни клятв. Она вздымалась над головами всех – как равнодушная ночь.

Руки И Байгу легко двигались в воздухе, рисуя невидимые символы. Все, кто дышал и жил, разом ощутили слабость и нарастающий жар. И Байгу проходил по улицам, и через щели в дереве, под полог дверей ползла болезнь – кашель раздирал людям легкие, они выкашливали кровь и сгустки плоти. Внутренности стремительно гнили, сворачивались, выворачивались. Смерть от поветрия, владыкой которого был И Байгу, была медленной и мучительной.

Белоснежный демон неспешно шел к центру поселения, и пыль с нечистотами человеческими не пачкали его стопы.

А Хун Сяоцзянь искал клинок-кость и отчаяние овладевало им. Он пробрался в дом к еще живым людям, выбив дверь. Перевернул мелочи быта под визги и проклятья, не обращая внимания на людей. Те были маленькими, неказистыми и чумазыми. Они, словно испуганные крольчата, забились по углам. Это что...

– Тут тоже нет. Где этот урод? – спросил демон.

Его ударили в спину, и демон Хун повернулся на врага. Стояла женщина, злая свирепая мать. На груди у нее висел сверток с плачущим младенцем, а в руке был нож для разделки туш. Глаза сверкают, как звезды на небе, а рот искривлен в отвращении – некое чувство, сильнее первобытного страха, заставило эту смертную напасть на страшное чудовище, забравшееся к ним в дом.

Быстро оглянувшись, Хун Сяоцзянь понял, что в маленьком доме были только дети и их мать. Через запах крови и гари тянулся тонкий аромат молока.

Я... отвратителен.

Ужаснувшись этой мысли, демон попытался спасти женщину от неминуемой гибели – когда И Байгу подойдет к ее дому, легкие смертной предадут ее.

Не раздумывая и не осознавая окончательно свои решения, Хун Сяоцзянь протянул руки и прижал мать с ребенком к себе, закрывая от невзгод.

Я попытаюсь ее спасти... какая горячая у них кровь. Так хочется быть ближе. Верно, это называют стремлением к жизни. Хочу прижать их поближе и спрятать внутри, чтобы их кровь грела меня в холодной после-смерти.

Женщина забилась в его руках, осыпая демона проклятиями, визжал ребенок – а тот бережно, словно помня, как надо, гладил рукой по спине матери. Хун Сяоцзянь не видел, что лицо женщины краснеет и набухает, как вздуваются кровавые пузыри на выпростанной ручке младенца. Один из пузырей лопнул. Кожа стала лопаться, словно сходила кожура с переспевшей ягоды. То же происходило с детьми постарше, которые сначала стремительно пожелтели, а затем тоже осели от нестерпимого жара.

– Все будет хорошо. Я сберегу вас, ведь вы ни в чем не вин...

В этот момент тело женщины разорвалось: шея, грудь и пах взорвались изнутри, испачкав лицо демону. Она закричала – в лицо Хун Сяоцзяню, и кровавые сгустки осели на его лице и груди. Та же участь посетила и остальных детей: их разорвало изнутри, как если бы кто-то сжал их невидимой рукой.

Тишина. Капля крови стекла по скуле Хун Сяоцзяня и закатилась ему на губу, отчего от непроизвольно облизнулся. И немедленно скорчился в рвотных позывах. Он упал и отполз прочь, захлебываясь рыданиями – выбрался прочь из дома, навстречу неспешно прогуливающемуся И Байгу.

Демон Хун вновь обратился сотрясающимся в слепом существовании комком плоти: ему застлало глаза алой пеленой, он ничего не слышал и не чувствовал. Лишь вгрызался пальцами в прелую, горячую землю и выл, выл, выл.

– Я не хочу! Я не хотел их! Я... это не я!

Он сжался, утыкаясь мокрым от слез и крови лицом в грязь и завыл. Рядом с ним кто-то рассмеялся. Горячая человеческая кровь жгла его, оставляя лишь одно желание – убивать, убивать, убивать.

– Почему ты остановился? – произнесли над ним. – Продолжай. Тут еще есть живые.

Продолжай разрывать смертных изнутри, уничтожай невинных. Ты демон, а не человек – и ты даже имени своего не знаешь, не знаешь, каким ты был и за что умер. Так почему же... почему же так больно?

Боль была столь сильной, что Хун Сяоцзяню показалось, что у него разорвалось сердце.

– Дин, Цзюэ. Приведите его в чувство. – послышался приказ И Байгу.

Немедленно двое служек обступили сжавшегося младшего демона и принялись осыпать его пинками и проклятьями.

Если мне так больно, то, верно, я был не таким ужасным человеком.

Эти мысли придали Хун Сяоцзяню немного сил, и он вновь стал ощущать мир за пределами невыносимой боли, пинков и проклятий. Отчего-то тычки уродов Дина и Цзюэ теперь не ощущались так болезненно – и в животе было тепло, словно демон выпил горячего вина. Демон Хун завалился в чье-то распоротое и еще горячее брюхо, и кровь залила ему глаза.

Но перед этим он бросил взгляд за сапоги слуг, за голые и безмерно белоснежные щиколотки И Байгу – вдаль. На миг ему показалось, что он видит там женщину с черными волосами и черным лицом, держащую что-то круглое в руках*.

*Отсылка на Цзянь Ди - прародительницу династии Шан. Цзянь Ди увидела, как чёрная птица уронила яйцо, подняла его и проглотила. После этого она забеременела и родила мальчика по имени Ши. Цзянь Ди стала божественной прародительницей народа шан, а её сын, появившийся в результате непорочного зачатия, стал основателем династии Шан.

Видение пропало со следующим пинком.

***

И Байгу вел Хун Сяоцзяня за собой вглубь снедаемого огнем и поветрием поселения.

Тот никак не мог понять, как белоснежный демон оставался чистым и находил участки земли, вовсе не испачканные кровью – улицы застилали выволоченные из домов трупы. Слуги Дин и Цзюэ хорошо поработали над тем, чтобы напитать кровью землю, и та была прелой и почти горячей. Хун Сяоцзянь, едва пришедший в себя после приступа, то и дело спотыкался о проделанную другими работу и невольно задавался вопросом, что за проступок при жизни сделал из слуг и И Байгу подобных чудовищ.

Белый демон замер рядом с очередным телом, а затем склонился и резко вырвал у него что-то из вспоротого живота. Демон Хун увидел, как пальцы его возлюбленного окунулись в кровь, схватились за что-то во внутренностях и вырвали кусок. Медленно и отстраненно И Байгу поднес его ко рту и съел. Слизав кровь с пальцев, демон непринужденно направился дальше.

Хун Сяоцзянь поспешил следом, с самым растерянным видом пытаясь понять, что произошло. Конечно, величайшие у обязаны пробовать подношения духам и нередко то, что через них кормления и происходят, но что именно кормил его возлюбленный господин сейчас? Он же, верно, нашел что-то съедобное в складках одежд убитого. Это не могло быть частью внутренностей.

Все так. Хун Сяоцзянь обознался, ведь зрение его подводит. Заключив, что об этом демон больше раздумывать не будет, он стремился игнорировать ужалившее его возбуждение при виде И Байгу, облизывающего собственные пальцы.

Даже если я не был ужасным человеком... то сейчас все равно отвратителен. Тела убитых мною не успели остыть, а все, что в одно мгновение заняло мои мысли – как обвладеть этим устрашающе прекрасным созданием.

– Сяоцзянь, – раздался рядом голос белого демона. – Где мой клинок?

– Его забрал этот уро... Дин, – забыв о страхе от прилива необъяснимого вожделения, пробормотал Хун Сяоцзянь. Он вперил взгляд в землю, бурую от пролитой крови, смердящую – чтобы унять желания.

– Вот как. Вернемся, я отниму твою, – хмыкнул И Байгу.

Младший демон в негодовании вскинул голову, чтобы возразить, но ему приказали молчать жестом и поманили за собой. Не стоило забывать о роли слуги.

И Байгу, безмятежный на фоне пылающих домов, казался пером, вспорхнувшим во тьме.

Выйдя к широкому, распластанному на площади дому, демоны увидели выжившего, судя по одеждам, шамана. Тот еще дышал, прижимаясь к измазанному кровью камню постройки – и сжимал в руках каменный оберег с символом Сюань-няо*. Он, верно, мог уберечь человека от мелких слуг вроде церемониальных сосудов, но не от поветрий.

*Сюань-няо — мифическая птица в китайской культуре, «священная птица». Та самая птица, что уронила яйцо, которое нашла и проглотила Цзянь Ди.

Старец с растрепанными волосами и в порванных местами церемониальных одеждах бормотал едва различимо, шевеля губами как лихорадящее дитя. Струйка темной крови стекала по подбородку.

И Байгу оглянулся и потянул носом воздух – судя по всему, перед ним был последний оставшийся в живых. Старик поднял голову и, задрожав от ужаса, выставил перед собой каменную плиту с изображением Великой птицы. Словно это могло было его спасти.

Хун Сяоцзянь ощутил жажду убийства, но силой удержался на месте. На лице человека в последние мгновения жизни проносились гримасами эмоции – страх, узнавание и медленное, удушающее отчаяние.

– Но... мы воздавали жертвы, – заплакал он. – Мы кормили духов. Каждый... день... кормили... и резали...

И Байгу наклонил голову набок, словно слушая удивительную историю.

– Да, вы хорошо покормили духов, – согласился он. – Но такова наша природа – пить и не насыщаться.

Белый демон протянул руку – неторопливо, почти ласково – и уперся ногтем в выставленный щитом камень. Он мог бы сломать его, но вместо этого повернулся к Хун Сяоцзяню.

– Находочка, подготовь эту землю для меня.

Младший демон замешкался – то, что еще помнило человеческие правила внутри, сопротивлялось приказу. Старик, пусть и мелкий никчемный шаман, внушал уважение своей верой. Он дрожал и изо всех сил сдерживал кровавый кашель.

Хун Сяоцзянь нерешительно подобрался ближе и, схватившись за защиту смертного, легким движением расколол камень надвое – как яичную скорлупку. Что-то треснуло и закричало раненой птицей в его голове, а перед глазами потемнело – если бы птица-прародительница вдруг решила пролететь над землями в огне и расправила свои черные крылья.

Старик закашлялся, лишившись единственной зашиты. Его лицо расцветало алым, желтым. И Байгу смотрел нетерпеливо, и в воздухе звенело, дрожало демоническое раздражение.

Демон Хун, сглотнув, хотел протянуть руки и сделать с шаманом то же, что делал с несчастной женщиной, но...

Его плоть размягчилась и раскрылась под рукой, как перезрелая хурма – и человек умер. Даже не закричал, а лишь выдохнул, словно освободившись от непосильной ноши.

Хун Сяоцзянь посмотрел на собственные руки: кровь на них стремительно ссыхалась и темнела, а затем и вовсе поглощалась ненасытным демоническим нутром. Его вновь тошнило от самого себя.

– Все. – И Байгу вложил в раскрытую, как разорванная ягода шелковицы, грудную клетку крохотный зуб, снятый с ожерелья. – Теперь их кровь и души – моя сила.

– Как... как это? – тихо спросил Хун Сяоцзянь. Раз он зашел так далеко, раз он теперь неотъемлемая часть этой резни, то он хотя бы должен понимать, ради чего.

– Так.

И Байгу медленно поднес руку к губам, слизывая чужую кровь. Но на этот раз молодой демон не любовался – он почувствовал, как земля дрогнула. Из распоротых и искалеченных посмертно тел прорастали тонкие острые стебли, белые, как щиколотки демона И.

Побеги тянулись вверх, ветвясь – прорастала костяная роща на крови. Корни впивались в плоть, поглощая ту, и земля гудела.

А И Байгу стоял среди растущей рощи – безмятежный в своей устрашающей красоте. Словно оглядывающий свои угодья молодой ван – сады, питающиеся смертью.

И нежно улыбался, ловя ладонью кланяющуюся ему белокостную ветвь.

* * *

Вернувшись в демонические угодья вместе со слугами, И Байгу медленно вздохнул.

Сосуды Дин и Цзюэ радостно переговаривались друг с другом, радуясь новым силам господина, а, значит – лучшей пище. Хун Сяоцзянь плелся в хвосте.

– Скоро будет жертвенный пир. Господину будет, что поднести, – довольно говорил слуга Цзюэ.

– Много вина, много... свежего мяса, – проурчал слуга Дин, посматривая на Хун Сяоцзяня.

– Приготовьте все внутри, – негромко приказал И Байгу, разом усмиряя всякие желания слуг поиздеваться над более слабым.

Кланяясь, никчемные сосуды поспешили в белокостный дворец, а владыка поветрий на некоторое время замер у дверей. Он смотрел вдаль, туда, где рождалась река-близнец Хуанхэ – если бы они сейчас были в мире смертных, то там бы умирало закатное солнце.

Лицо демона было безмятежным, но кончики пальцев пробрала едва заметная тревога. Обычно после вылазки наверх И Байгу тратил много сил, но и насыщался – на какой-то промежуток времени, пока проклятый дафу не отнимал у него завоеванное.

В этот раз он вовсе не испытал прилива сил. Его пронизывал сосущий, невыносимый голод. Столько крови, столько пророщенных деревьев – а отклик меньше, чем от обгладывания куриной косточки.

Может ли быть, что...?

И Байгу медленно повернулся к все еще стоящему рядом Хун Сяоцзяню. Тот изображал из себя покорность, опустив голову – и странные, похожие на сгустки крови, волосы закрывали демону пол лица. Мокрые, грязные – и заметно длиннее, чем до отправления в мир смертных. Раньше у находочки волосы были по скулы, а теперь некоторые пряди касались подбородка и шеи.

Не говоря ни слова, белый демон протянул руку и убрал пряди с чужого лица легким касанием. Хун Сяоцзянь вздрогнул и вскинул на И Байгу глаза. Запоздало белый демон вспомнил, что никчемного сосуда Дина следует хорошо наказать за выходку. Но, если Хун Сяоцзянь продолжит смиренно терпеть издевательства, пользы от него не будет.

И Байгу знал, что его находочка, как и все владыки поветрий, желает его сожрать. Но пока не может. Маленькая находочка не осознавала своей силы, своего нового статуса – и ею следовало управлять в свою пользу. Способности находочки были странными, но... в положении, в котором оказался белый демон, не следовало быть избирательным в помощниках.

И Байгу медленно убрал руку и зашел в белокостный дворец. Слуги уже подготавливали кушанья на ужин, подогревали вино в бронзовых сосудах и стелили владыке теплые шкуры на сидения.

В глубине его томящегося в неизбывном голоде существа, там, где кровь встречалась с костью, трепетало что-то похожее на хорошее предчувствие.