Глава 67: Ну такой ты дурак, блять

Свет пробивался сквозь занавеску — тёплый, липкий, как будто не утро, а лампа в лицо. Больничное солнце. Противное, безразличное. Малая проснулась резко. Как будто нырнула из темноты в бетон. Глаза резануло, голова тяжёлая, тело — будто не своё. В горле пересохло. И странная пустота — в животе, в груди, везде.

Сначала она ничего не вспомнила. Просто лежала. Моргала. Пыталась понять — где, когда, кто. Потом — накатила волна. Рвано. Без звука. Воспоминания сыпались, как стекло из разбитого окна: кровь, руки, холодный пол... боль.

Она повернула голову.

На стуле свесив плечи, дремал Турбо. Вид уставший, как у водилы, что двое суток не выходил из рейса. Но — он был здесь Малая смотрела. Долго. Молча.

Он вдруг пошевелился. Приоткрыл глаза. Замер.

— Эй... — сказал он хрипло. — Жива?

Она чуть кивнула.

Тишина.

— Воды?..

— Нет, — ответила она севшим голосом. — Сама потом.

Турбо встал, подошёл ближе. У него дрожали пальцы — едва, но заметно.

— Как ты?

Она посмотрела в потолок. Потом закрыла глаза.

— Пусто.

Он кивнул. Как будто понял больше, чем она сказала. Потом сел на край койки, руки положил на колени. Сидел, опустив голову. Малая чуть усмехнулась. Криво, не смешно. Повернулась к нему. Веки припухшие, губы бледные. Но взгляд — свой, упрямый.

— Сидел тут, как чёрт из шкафа. У тебя ж спина отвалилась уже, наверное.

— Да и хер с ней, — буркнул он.

— Пиздец, да?..

Он не стал спорить.

— Никому не говори, ладно? — тихо добавила она.

Турбо вздохнул.

— Он должен знать.

Дверь в палату скрипнула снова, как уже сто раз за ночь. На этот раз — врач. Всё тот же, уставший, с халатом наискось и красными глазами, будто сам не спал ни минуты.

Он бросил взгляд на Турбо, потом на Малую.

— Можете идти. Анализы в норме, капельница снята. Ей нужен покой. И тишина. Хоть немного.

Турбо кивнул, не спрашивая лишнего. Помог ей встать — осторожно, не торопясь. Малая пошатывалась, но держалась. Вся бледная, как стена в коридоре, и чуть дрожала, будто изнутри лампочка мигает.

— Держись за меня, — буркнул Турбо. — Потерпи ещё немного.

— Я не стеклянная, — сказала Малая, но руку в его локоть всё равно вложила. Слабая, теплая. Непривычно.

Они прошли по пустому коридору. Полы мытые, скользкие. Дыхание глухое, чужое. Всё — как после пожара.

Выход. Дверь, обитая железом. Улица — живая, равнодушная. И прямо на выходе — он. Зима. Стоял, как вкопанный. Сам выглядит так будто бежал.

— Что случилось?.. — почти шёпотом.

Она остановилась. Турбо чуть придержал — почувствовал, как у неё колени зашатались. Глаза у неё стекло. Слёзы не катились — просто вырвались разом, как крик.

— Поздно ты, сука, пришёл! — заорала она, сорвалась с руки Турбо, встала сама, прямая, как гвоздь. — Поздно!

— Я... — Зима шагнул ближе. — Что... Что случилось?

Но она уже не слушала. Закрыла лицо руками, развернулась и вылетела за двери. Слёзы, как ножи. Шаг — шаткий, но быстрый. Словно если не уйдёт — утонет. Зима остался стоять. Сердце бухало, дыхание сбивалось. Взгляд метался между дверью и Турбо.

— Чё, блять, происходит? — спросил. — Турбо, обьясни?..

Турбо посмотрел на него. Тяжело. Молча. Без злобы — просто будто держит в себе что-то, что лучше не выпускать.

— Ты правда не знаешь? — глухо.

— Нет... Марат мне ни черта не обьяснил.

Зима дернулся.

— Объясни, Турбо.

Турбо подошёл ближе, почти впритык. Голос — тихий, как перед взрывом:

— Она ребёнка потеряла. Выкидыш. И одна была тут всю ночь, еле живая. А ты где, нахуй, был?

Зиму будто током ударили. Глаза округлились, губы пошевелились — но воздуха не хватило.

— Она... она была беременна?..

— Да. И даже не знала. Пока не случилось. А ты — хуй знает где.

Пауза. Дыхание Зимы сбилось. Пальцы дрогнули. Турбо секунду смотрел на него. Потом хмыкнул — коротко, глухо. И резко шагнул вперёд. Кулак влетел чётко, в скулу. Без размаха, но так, что Зима качнулся, схватился за стену. В глазах помутнело, звон в ушах. Не падал — но по черепу проехалось.

Турбо смотрел сверху, без жалости.

— Ты чё, реально не врубаешься?

Зима молчал. Губа рассечена, дыхание тяжёлое, взгляд — как в пропасть. Он уже всё понял. И не знал, как с этим жить. Турбо дышал шумно. Потом отвёл глаза, шагнул назад.

— Я тоже не святой, — сказал он тихо, но жёстко. — Но ты, сука, обязан был быть рядом. С ней.

И ушёл.

Асфальт под ногами дрожал. Не от землетрясения — от того, как внутри всё пошло по пизде. Она шла вперёд, а он — срывался с места. Зима догнал. На секунду замер. И вдруг — без слов, не раздумывая — рухнул на колени, прямо перед ней. Грязный асфальт, кровь на губе, ладони в ссадинах. Он вцепился ей в бёдра, уткнулся лбом в живот, как ребёнок, потерявший мать.

— Это просто пиздец, — выдавил из себя, почти без дыхания. — Я осознаю, насколько всё пошло по пизде... Но не отталкивай, слышишь? Не отталкивай, пожалуйста...

Слова — как изнутри разрывались, как будто их никто не учил, но они сами рвались наружу. Турбо остолбенел. Стоял метрах в пяти, с сигаретой, которую даже не прикурил, глазами шарил по улицам — не видел ли кто. Пацаны на коленях — не стояли. Ни при ком. Ни за что. Ни разу.

— Зим... — Малая замерла. — Ты чего, дурак?.. — зашипела. — Встань, блять, щас же. Ты чё творишь...

Оглянулась — по сторонам, панически. Там, у поворота — тень, может, кто и смотрит. Подхватила его, резко, как будто огонь трогает.

— Подъём! Быстро! Придурок ты. — злилась, почти рыдала, почти била кулаком в плечо. — Нельзя так, ты чё?..

Зима встал, весь в пыли, в крови, в душе вывернутый. Смотрел в глаза — близко, как тогда, когда ещё не было всей этой хуйни между ними. Она стояла молча. А потом вдруг шагнула вперёд и уткнулась лбом в его грудь. Не как в кино. Просто тихо. Чтобы остановить хотя бы на секунду то, что уже не остановить.

Дальше они шли молча. Малая — вперёд, сжав кулаки, будто держала себя изнутри. Зима — рядом, шаг в шаг, но будто чуть сзади. Как будто боялся идти ровно. Как будто не имел больше права. Турбо плёлся следом. Всё ещё в шоке от того, что видел: Зима — на коленях. Зима. Тот самый, которому всегда плевать на все.

А тут — сломался. Перед ней. На улице. Среди людей.

— Ты, блять, совсем ебнулся... — выдал Турбо, почти шёпотом, не веря. — Зим, ты чё вообще? У тебя башка есть?

Зима не ответил. Шёл дальше.
Турбо догнал, встал сбоку, чуть перекрыл движение.

— Ты понимаешь, что тебя кто-то видел мог? Это ж всё, нахуй. Конец. Не пацан уже. Ты чё творишь, братан?

Зима остановился. Глянул прямо. Глаза — пустые, как у человека, который уже всё отдал. Но сказал тихо:

— А ты видел, в каком она была состоянии?..
Турбо замер.
— Ты видел её?.. Я, блять всё проебал.

Он сжал кулак, но не бил. Просто развернулся и пошёл вперёд. Малая шагала дальше, будто ни слова не слышала, но по её шее бежала тонкая дрожь.

Турбо остался стоять. Несколько секунд. Потом выругался сквозь зубы:

— Пиздец, просто пиздец...

Он выкинул сигарету. Не прикуренную. И пошёл за ними. Их силуэты таяли в дымке утра. Город просыпался.

Лавка у подъезда была старая, перекошенная, со сбитой спинкой. Таких полно в спальных районах — вечерами на них пьют пиво, играют в домино, выясняют, кто «не прав». Малая села резко, будто ноги отказались держать. Сгорбилась, локти на колени, взгляд в землю. Волосы закрыли лицо.

Зима присел рядом, чуть поодаль. Не касаясь. Не лез. Просто сидел. Дышал. Слышал, как у неё сбивается дыхание. Как снова зреют слёзы. Как она сжимает себя за руки, чтоб не сорваться.

Он посмотрел на неё сбоку. Хотел что-то сказать. Любое слово. Хоть «прости». Хоть «я виноват». Хоть «бля». Но всё, что лезло на язык — глухо отлетало обратно в горло.

Малая не выдержала первой. Хрипло:

— Я не знала...

Он кивнул. Пауза. Секунды капают, как капельница.

— Я даже не успела понять, что во мне что-то есть, — выдохнула она. — А потом... нету.

Слёзы снова пошли. Но без всхлипов. Просто текли. Беззвучно. Как будто из самой глубины. Из того, что словами не схватить.

Зима сглотнул. Глянул вниз.

Малая утерлась локтем, резко, по-уличному. Потом посмотрела на него. Сильно, прямо. Как будто снова в лицо бьёт.

— Ты вообще зачем пришёл, Зим?

Он вдохнул. Медленно, как будто заново научился дышать.

— Без тебя — ничего не имеет смысла.

Она замерла. Повернулась к нему. Не оттолкнула. Не отвернулась. Просто молча смотрела. Солнце пробивалось сквозь ветки, падало на её плечо. Глаза у неё были усталые, опухшие, но живые. Очень живые.

Она шепнула:

— Слишком поздно ты понял.

Он тихо:

— Но всё равно пришёл.

Малая посмотрела вперёд. Потом чуть качнула головой.

Молчание длилось, может, минуту. Может, десять. Словно тишина укутала их в ватное коконное бессилие. Но потом... Что-то дрогнуло в Малой. Словно лампочку внутри резко вкрутили обратно — и вспышка ударила в грудь.

Она вдруг выпрямилась, резко развернулась к нему, глаза налились слезами в секунду:

— Ты знаешь, каково это — лежать и не понимать, что с тобой?! Как будто всё внутри развалилось! А тебя — нет! ТЕБЯ, БЛЯДЬ, НЕТ!

Она встала, зажала руками лицо, всхлипнула так, что будто всё тело согнуло. Не театрально. Не красиво. Жёстко. До хрипа.

— Я одна была. Один Турбо, сука, прибежал! А ты?! ТЫ?! Неужели тебе... — она чуть захлебнулась, сплюнула слезу и выдохнула — неужели тебе реально было просто ПОХУЙ?!

Он поднялся. Медленно. Лицо его — как из камня. Но внутри — всё трещит. И эти трещины слышны.

— Не было похуй, я просто хотел дать тебе остыть, чтобы все окончательно не пошло по пизде.

Она смотрела на него, будто в последний раз. Слёзы катились по щекам. Руки дрожали.

— Так и пошло, Зим. Без тебя. По пизде.

Он шагнул ближе, хотел дотронуться, но она резко отшатнулась. Пальцы — как лезвия.

— Не трогай.

— Хорошо.

— Ты... ты даже не знаешь, что мы... — и голос сломался. Она закрыла рот ладонью, всхлипнула, будто что-то внутри порвалось окончательно.

Малая отвернулась. Отошла на пару шагов. Плечи дёргались от слёз. А потом — затихла.

Стояла, как выброшенная на берег и пошла в подъезд. Турбо как раз вышел из подъезда. Сразу увидел Зиму — тот стоял у стены, курил. Вид у него был такой, как будто пару дней с похмелья, под прессом и без сна.

Турбо не спешил. Подошёл, глянул мимо:

— Ну, расскажи, чем ты таким важным был занят, пока Марат тебя полночи искал?

Зима выдохнул дым, долго молчал. Потом сбросил бычок под ногу, наступил.

— Выгнал я её, — хрипло сказал. — Лику. Сказал: чтоб исчезла. Нахрен. Но она, блядь, приползла обратно. Лезла ко мне. Сопли, угрозы, крики, — он усмехнулся криво. — Мол, батя узнает, расскажет всё ему. А мне уже... ну... фиолетово было. Реально.

Турбо молча кивнул.
Постоял, глянул на него спокойно, но жестко:

— Лысый приезжал на базу.

Зима чуть напрягся, но промолчал.

— Орал как ебанутый. Всё вверх дном. Тебя искал. На взводе. Влада вступилась за тебя.
Знаешь, что было дальше?

Зима поднял глаза. Турбо кивнул:

— Он ей прописал.  Я хотел в ответку двинуть — она запретила.
Сказала: кто и должен — так это ты. Твои качели, твой бардак.
Она вообще... — Турбо махнул рукой. — Сказала, что ты — всё для неё, даже когда творишь хуйню.

Зима сжал кулаки. Смотрел в землю. Молча.

Турбо заговорил тише:

— Зим... До чего ты довёл?

Зима хотел что-то сказать, но не смог. Слова не лезли. Только стиснутые зубы и дрожащие пальцы.

— Я тебя не осуждаю, понял? — сказал Турбо. — Но раз уж начал — вытаскивай. 

Тем временем. Малая поплелась на базу. Ни с кем не говорила. Не оглядывалась. Шла как во сне — будто в ушах ватой забито, и всё вокруг не настоящее. Дверь захлопнулась за ней — глухо, как крышка. Она не пошла к общей. Свернула в тень, туда, где пыль, старые ящики, хлам, где обычно никто не сидит. Где тихо, даже крысы не шуршат.

Присела сначала. Потом просто опустилась на пол, спиной к стене. Поджала колени к груди. И так, и осталась — свернувшись калачиком, будто всё внутри оборвалось. Плакала тихо, почти без звука. Но каждая судорога — как нож, каждое вздрагивание — будто током било изнутри. Глаза красные, слёзы лезут сами, губы дрожат. Сдерживаться нет сил, да и незачем. Здесь её никто не видит. Здесь можно.

Один раз она прошептала:

— Всё...

И больше — ни слова.

Только сглатывает, вжимается в холодный пол, как будто он может удержать, не дать разлететься. А за дверью — шум, хлопки, какие-то голоса. А тут — только тень, бетон и боль.

Дверь со скрипом открылась минут через сорок. Шаги — быстрые, резкие. Турбо.
Он заглядывал по всем закуткам. Когда увидел её, остановился. Замер.
Стояла тишина, только капал где-то кран.

— Бля... — прошептал он. И сразу — тише: — Малая?

Она не проснулась. Только плечо дёрнулось, как у спящего на взводе.
Турбо подошёл ближе, присел, посмотрел — лицо мокрое, ресницы слиплись.
Подложил ей под голову свою куртку.

Посидел рядом. Не говорил. Просто сидел и смотрел. Он посидел так минуты три. Потом ещё две. Дышала — ровно, но тяжело. Губы чуть посинели, будто замёрзла. Сгорбилась, как будто жалась от мира. Малая — та, что обычно всех пасёт, зубастая, ехидная, гордая.

Сейчас просто девчонка. Маленькая. Разбитая в хлам. Турбо посмотрел на неё, тихо выдохнул. У самого в груди — будто комок.

"Не моё вроде. А жалко. Хоть бы кто рядом был, кроме меня. Но, походу, опять никто, кроме меня."

Он аккуратно протянул руку, чуть тронул её за плечо.

— Малая...

Пауза. Тишина.
— Эй... ну вставай, чё ты... ты ж не тут должна, — голос почти шепчет.

Она вздрогнула, веки дёрнулись. Потом медленно открыла глаза. Тупо смотрела в потолок. Секунду... две... И только потом — на него.

— Турбо?.. — хрипло.

 — Я, я... — он отвёл взгляд. — Тут... просто искал. Вставай давай, а то продует нахрен. Пошли, а?

Она не двигалась. Только губы дрогнули. Потом медленно, по-механически, села.
Рука соскользнула с его колена, задела пальцы — и он вдруг почувствовал, насколько она холодная.

"Нельзя так. Не должна она вот так. Это не по делу. Ни хрена не по делу."

— Пошли, — повторил он мягче. — Пока не встаёшь — никуда не уйду.

Она чуть кивнула, словно не понимая, что происходит. Он поднялся, протянул руку, как брат. И она — взяла.

Он завёл её в комнату. Она шла, как будто ноги не её — медленно, тяжело, будто под водой. Турбо придерживал, чтоб не навернулась. Открыл дверь, приподнял под локоть — она не сопротивлялась. Положил на диван, тихо, аккуратно,как младшую сестру. Или раненую зверушку.

Он укрыл её пледом, глянул мельком — глаза стеклянные, не моргает, в потолок уперлась.
Даже не плачет уже. Сухая.
А это, сука, хуже.

"Как она вообще всё это вывозит?"

Он развернулся, вышел на кухню. Стук чайника — резкий, слишком громкий.
На секунду показалось, что она вздрогнула.

"У меня, сука, ни сестры, ни жены, ни подруги — а за ней, как за своей. Почему, блять?"

Он налил чай, сыпанул сахару на глаз, добавил лимон, понюхал — горько.
Поставил на поднос, пошёл обратно. Малая лежала так же. В том же положении. Только теперь чуть прикрыла глаза.

Он поставил кружку рядом, присел.
— Вот, попей. Горячий.

Она не ответила. Только чуть шевельнулась, дотянулась до чашки, обхватила её ладонями.

— Турбо...

Он повернул голову, молча ждал.

— Ты не обязан... возиться со мной, как с малым ребёнком.
Голос хриплый, глухой, будто простыл внутри.
— Не нужно жалости. Я просто... полежу так. Пару дней. И всё будет окей.
Пауза.
— Меньше всего хочу, чтобы кто-то мои сопли на кулак наматывал.
Секунду подумала, докинула:
— У тебя дел, наверное, и без меня полно.

Он смотрел на неё. На её лицо — осунувшееся, но упрямое, как всегда.
На пальцы, всё ещё сжимающие кружку. На плечи, что дрожали едва-едва — будто тело больше не верило словам. Он тяжело выдохнул. Положил локти на колени, посмотрел в пол.

"Да, дела есть. Но все они нахуй. Если ты вот тут валяешься — с пустыми глазами, с голосом чужим. Ты ж Малая, ты ж не такая. Ты должна стоять, орать, спорить, кусаться. А не это вот всё..."

— Да пошли они, эти дела, — буркнул он в пространство. — Я тут сижу, не из жалости.
Потому что, если не я — то кто?

Она не ответила. Только чуть сильнее прижалась щекой к подушке. Молча. Без истерики.
Без благодарностей. И в этом молчании — что-то настоящее. Почти как признание. Только по-уличному. А он остался. Просто сидел рядом. Потому что иногда пацан — это не про драки. А про то, чтобы быть, когда совсем всё плохо.

Прошло пару часов. Турбо так и сидел — немного склонившись вперёд, локти на коленях. Иногда кидал взгляд на неё — она не двигалась. Потом встал, пошёл курить. На кухне, чтоб запах ей в лицо не шёл. Стоял у окна, смотрел в пустой двор, пальцы дрожали чуть — не от сигареты, от бессилия. Он затушил бычок в банке, вернулся в комнату.

Малая уже сидела, натянув на себя плед, чашка с чаем стояла рядом — нетронутая.
Глаза всё ещё тусклые, но смотрит. На него. Долго. Будто через него.

— Спал хоть? — спросила она. Голос всё такой же — севший, с дырками.

Турбо пожал плечами:
— А надо было?

Она чуть кивнула, будто бы оценила, что не стал юлить.

Он сел на краешек стула, потерев затылок:
— Слушай... я тебя не тороплю. Не давлю.
Просто если... если решишь выйти, подышать, пройтись — я могу с тобой.
И если решишь послать всех нахуй — тоже пойму.

Она кивнула ещё раз, уже чуть живее:
— Спасибо, брат.

,,Брат,,- Слово, вроде бы простое. Но из её уст — как пуля с глушителем. Ровно, точно, в сердце. Потому что звучит так, будто доверила. Пусть даже не до конца. Но уже шаг.

— Ладно, — она потянулась, встала медленно, как старушка.
— Я... умоюсь. Потом выйду.

Он кивнул:
— Я на базе буду.

И вышел. 

 Внутри базы пахнет сыростью, табаком и тишиной. Малая выходит, уже переодетая, с мокрыми висками, без макияжа, со сжатыми кулаками — не для драки, а чтоб не трясло от всего, что внутри. И в этот момент в коридоре — Зима. Он стоял у стены, будто ждал. Только не знал — кого. Или знал, но боялся это знать.

Сигарета потухла в пальцах. Плечи в напряжении, как у человека, который не спал всю ночь, не ел, не пил — только ходил кругами в собственной башке.

И вдруг — шаги. Лёгкие, знакомые. Она вышла, смотрела мимо. Рядом прошла — будто сквозь него. Он дернулся.

— Малая...
Голос тихий. Даже не попытка оправдаться — будто извинение, которое ещё не знает, за что именно, но уже готово лечь под асфальт.

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Ты жив, — бросила. — Ну и заебись.

Он подошёл ближе.
— Я... я...

 — Не надо, — перебила она жёстко. — Не выжимай из себя.

 — Просто скажи. Ты правда думал, что я справлюсь одна?

Она обернулась.

В глазах — не злоба. Хуже.
Пустота и боль.

— Мне не нужно, чтоб ты лез с "прости".

Он опустил голову, губы дрогнули. Руки повисли, как у избитого пацана, который впервые в жизни не знает, как встать и пойти дальше.

Она отвернулась.

— Не подходи пока.
Я ещё не разобралась, хочу ли вообще тебя видеть.

И пошла. Медленно.
Как будто каждый шаг — через осколки.

Он не выдержал.

— А ты вообще...— голос сел, почти хрип
— Ты меня когда-нибудь, хоть раз, по-настоящему... любила? — Сказал и сразу шагнул к ней, быстро, резко — так, что она дёрнулась инстинктивно, но осталась стоять. — Или это всё хуйня была? Потому что ты... — Он указал рукой куда-то в пространство, будто за окном там остался смысл. — Ты ТАК легко меня отрезала. Будто я никто. Будто мы не пережили всё это вместе. Будто я не тот, кто... — Он осёкся — слишком много в нём копилось. — Я знаю, ты потеряла ребёнка...— он впервые вслух сказал это — и словно внутри треснуло. 
— Ты думаешь, мне похер, мне легко? —пальцы сжались в кулак, но он удержался. — У меня, сука, земля под ногами трещит, когда я смотрю на тебя. Ты ходишь, как призрак. Ты молчишь. Ты уходишь. Ты говоришь — "не подходи". — А я, блять, как? Мне куда? Мне что — на бутылку подсесть и забыться? Я так же как и ты живу с этим, и моей вины в этом в разы больше. — Его повело, он прислонился к стене, вдохнул резко, будто по лёгким ударили.
— Это же был наш. Понимаешь? Наш ребенок.  

Он замолчал. Грудь тяжело ходила вверх-вниз. Глаза красные от давления изнутри, как перед взрывом.

Она стояла.Молчала.
Потом выдохнула:

— Я не легко отказалась. Просто я не железная.

Она смотрела на него. Молча.Долго. Будто решала — добить или проглотить.
А потом — всё. Хлопнуло.

— А знаешь, Зим...
— ТЫ — Она шагнула к нему — впервые сама, не он. — Всё это время — ты просто... отрубился. Это не я тебя отрубила, а ты! Как будто меня не было. Как будто нас — не было. Ты ушёл в свои разборки, ничего не говорил. Вообще НИ-ЧЕ-ГО. Ни где ты, ни с кем ты, ни что у тебя на душе. Будто я — не девушка твоя. Не человек. Просто — мебель. Запылившаяся. — Она сглотнула, но не сбавила — А потом, спустя кучу молчания, вваливается баба на каблуках. Которая, оказывается, тебе не чужая. Которую ты приютил. Которая на меня смотрела, как на мусор на подошве. А ты стоял рядом — и ничего не объяснил. — Её голос стал тише — но тяжелее. — Ты хоть раз подумал, каково это? Стоять и чувствовать, что тебя, блядь, предали, и при этом — не имеют мужества сказать об этом прямо? — Она дрожала — но держалась. — Как думаешь, этого мало, чтобы просто...сдохнуть внутри?  Я держалась. С утра до ночи — держалась. С этой болью. С этой злостью. А ты спрашиваешь, любила ли я тебя? — Она вскинула взгляд, и в нём — всё. — Я, сука, себя тебе отдала, надо было бы и жизнь отдала бы. А ты...

Она стояла, будто вся на надрыве. Дыхание сбивалось, плечи тряслись, но она держалась до конца. Последние слова прозвучали, как плеть. И — тишина. Густая, вязкая, будто всё в комнате застыло.

Из-за приоткрытой двери послышалось тихое:

— Блять... — это был Турбо.

Он вышел из соседней комнаты, прошёлся в пару шагов, встал между ними и уставился на Малую, нахмуренный, как будто сам только что по морде получил.

— Ты его любишь?.. — спросил хрипло, но чётко.

Малая выдохнула, еле слышно, опустив глаза.
Пауза. Потом — кивнула.
— Да... Но... Есть вещи, которые даже любовь не вытягивает.

— Так, я понял... — глухо сказал Турбо, потом резко развернулся к Зиме:
— А ты, дебил, ты её любишь?

Зима не ответил. Просто стоял, будто прибитый. Потом резко закрыл лицо рукой, выдохнул, и стало видно — губы дрожат. Не пацанская тема — но всё внутри валится, и он это не скрывает.

— Да... — выдавил из себя. — Да, блять. Больше жизни.

Турбо только развёл руками, будто хотел сказать: «Ну ёб вашу мать...»

Малая смотрела на Зиму. Смотрела — и больше не могла держать броню. Слёзы снова побежали по щекам.
— Ты что, придурок... — прошептала, подходя. — Ты реально совсем ебанутый?..
И обняла. Просто уперлась в него лбом, обняла за шею, схватилась как утопающая. Он прижал её к себе обеими руками, вжимая в грудь, будто боялся, что снова потеряет.

— Прости... — глухо. — Прости меня, Малая...

Сзади Турбо театрально хлопнул в ладоши.
— Ну заебись, блять, слава Богу... — пробурчал. — Господи, спасибо, только умоляю, не делай так больше. Ни один организм не выдержит. Особенно мой.

Он перекрестился на дверь, вышел, от души хлопнув по косяку, и ушёл, оставив их двоих в этой полной, наконец,по правде тишине. Дверь хлопнула. Турбо ушёл.

В комнате стало глухо. Как в подвале. Никто не говорил. Только дыхание слышно — тяжёлое, сбивчивое. Будто оба только что вынырнули из-под воды.

Он аккуратно коснулся её плеча.
— Эта Лика... не то что ты думаешь. — Хотя неважно. — еле слышно, но резко. — Уже неважно. 

Она посмотрела на него долго.
— Ты мудак, Зима.

— Я знаю.

И всё. Слов больше не надо. Он держал её сначала осторожно. Как будто боялся спугнуть. Как будто она — не девчонка с улицы, не та, что орала, била кулаками, а фарфоровая. Ломкая. Но в какой-то момент в нём что-то оборвалось. Зима прижал Малую к себе резко. Сильно. Грубо почти — но от боли внутри, не от злости.

— Прости... — шепнул он ей в волосы.
И губы дрогнули.

Он сжал её руками, будто она могла раствориться прямо сейчас, если отпустит. Сжал, как в последний раз. Пальцы его дрожали. Плечи тоже.

— Прости меня, Влада, за всё... за всё, слышишь?

Она не ответила. Только всхлипнула тихо — у него на груди.
А он продолжал держать. Как будто её боль — его спасение. Как будто, если он отпустит — мир снова развалится.

Он уткнулся лбом в её макушку. Вдохнул запах — родной.
И вдруг всё внутри него вспухло, как нарыв: вина, страх, любовь, отчаяние.
Слёзы сами побежали по лицу. Он даже не понял сразу.

— Я сам себя простить не могу...

Он судорожно втянул воздух, втянул её ещё ближе. Сильнее. Ближе. Как будто мог вжать в себя. Как будто мог вытащить из неё всю боль. Забрать. Поменяться. И забыл, что значит быть сильным. Она всё ещё дрожала. Не от страха — от того, сколько всего накопилось. В груди, в горле, в памяти. А он просто держал. Не мужик, не пацан,— просто человек, который больше не мог без неё.

В какой-то момент она подняла голову. Медленно. Глаза распухшие, ресницы мокрые, дыхание сбилось. Увидела его лицо — злое от боли, перекошенное, чужое почти. Губа вспухшая после удара Турбо. А под глазами слёзы. Тихие. Настоящие. Он их не вытирал. Он вообще будто не замечал, что они есть.

И тут она вдруг, очень тихо, почти неуверенно, положила ладонь ему на щёку.
Сначала просто так — будто проверяла, не призрак ли он. А потом провела пальцами по коже — с нежностью, как раньше. Будто снова вспомнила, кто он.

— Ты дурак, Зим... — прошептала. — Такой, блять, дурак...

Он сжал её сильнее. Она прижалась лбом к его лбу. Ласково. Почти по-детски. А он выдохнул — резко, хрипло. Как будто только в этот момент — впервые за всё время — снова стал дышать.

— Не отпущу, — сказал он. — Хоть убей — не отпущу больше.

Малая ничего не сказала. Она просто осталась в его руках.
И это было — главным.

P.s...Ну пиздец я тут драмы навалила, аж тошно самой, извините