Глава 65: Предел

Они шли. Ларка — вперёд, уверенно, будто точно знала, где искать. Малая — за ней, с опущенными плечами, но шаг не сбавляла. Район не спал: где-то бухали на капотах, где-то собака лаяла на пролётку, в подворотне кто-то матерился в трубку. Воздух — тяжёлый, как будто сам пропитан этой ночью.

— Он где быть может? — Ларка шагала, щёлкая семечками.

— Не знаю... может, на той лавке у магазина, раньше это было его место, когда было хреново, всегда там был, — тихо выдохнула Малая.

— Туда и идём, — отрезала та.

Лавка стояла как всегда — перекошенная, обшарпанная, с одной доской, которая трещит при малейшем движении. И на ней — он. Зима. Один. Спина согнута, как будто под грузом чужих слов. В одной руке — сигарета, в другой — лицо, прикрытое ладонью. Курит медленно, будто считает затяжки за мысли.

Ларка зыркнула на неё:

— Всё. Вот он. Не тормози. Сейчас ты пойдёшь туда. Не на войну, не на расстрел. Просто поговорить. И если вы оба тупанули — пусть каждый хотя бы узнает, где накосячил. Поняла?

Малая молчит. Только смотрит. На его спину, на дым, на ночь, которая казалась вдруг не такой тёмной.

Ларка подтолкнула:

— Иди. Я тут. Если что — свистни.

Малая сделала шаг. Потом ещё. И ещё. А Зима в это время вдыхал так, будто хотел с дымом вытащить всё, что не сказал. В этот момент Малая резко развернулась и пошла обратно. Сначала шагом, потом почти бегом, будто пыталась сбежать не только от него, а от всего, что вдруг прорвало внутри.

Ларка не стала бежать за Малой. Только выдохнула зло и двинулась к нему.

— Ну чё, Вахит, — села рядом, — что за херня у вас произошла? Влада сейчас сюда шла, реально, с открытым сердцем. А потом просто удрала. Как будто всё, что она надумала — подтвердилось.

Он молчал. Только взгляд в пустоту. Слов не находилось.

—Иди за ней. Не сиди тут. Не кури этот яд. Беги. Пока не поздно.

Он посмотрел на неё. В глазах — решимость, но и страх. Такой, какой бывает только у тех, кому правда не всё равно.

— А ты думаешь, она услышит меня?

— А если не попробуешь, точно не услышит. Двигай. Как идиоты ведете себя.

Зима резко встал с лавки, сигарета выскользнула из пальцев и упала на асфальт, мгновенно затушившись. В груди стучало так, будто сердце пыталось прорваться наружу — не мог он так оставить. Молчание и холод вокруг жгли сильнее любого огня.

— Лады, — сказал он, чуть дрожа, — ты права. Надо идти.

Он бросился прочь от лавки, ноги несли сами, без расчёта и плана. В голове — только одно: догнать Малую, выговориться, объяснить хоть что-то, вернуть хоть частичку того, что ещё осталось между ними.

По дороге было темно, но он видел её силуэт вдали, она не оглядывалась. Её шаги быстрые, почти бег, а у него в груди груз — столько слов застряло на языке, что казалось, рот слипся. Каждый шаг навстречу ей отдавался эхом, в голове металась дикая смесь надежды и страха. Но он знал — не отпустит иначе, не выдержит пустоты, что растёт между ними.

Идти или бежать — не важно, важно только догнать. А там — будь что будет.

Он подгонял шаг, каждое дыхание — будто последняя попытка вырваться из глухой тишины, что наполнила улицы. Малая — впереди, её фигура всё мельчала в свете фонарей, холодный воздух резал лёгкие, а сердце колотилось, будто готово вырваться из груди. Он не знал, что скажет, но знал — молчать нельзя.

Резко она свернула в узкий переулок, и Зима замедлил шаг, глядя по сторонам. В глубине тени мелькнула её тень — он ускорился, будто гонясь за собственной надеждой.

— Малая! — крикнул он, голос рвался, будто изнутри. — Да подожди!

Она остановилась, не оборачиваясь. В её позе читалась усталость и боль, но и что-то непокорное. Он подошёл ближе, с трудом удерживая дрожь в голосе.

— Я не хотел так, — начал он, стараясь подобрать слова. — Я запутался, всё вышло не так... Я хочу исправить, если дашь шанс.

Она молчала, глаза искрились слезами, которые она пыталась спрятать.

— Просто скажи правду, — прошептала она наконец, — а не молчи.

В его груди что-то сломалось и одновременно засветилось — возможность начать заново. И он понял: это их последний шанс.

Он сжал её запястья, словно боясь, что слова улетят прочь, если не удержать её взгляд, её внимание. Голос дрожал, но слова вырывались наружу — каждое как удар, как попытка очиститься.

— Слушай внимательно, — начал он, — эта вся фигня с ней... Я не хотел тебя втягивать, правда. Просто так вышло. Лика — дочь того мудака, с которым у нас сейчас дела. Не просто кто-то там, а совсем другая история. Он попросил, приглядеть. Она воспользовалась ситуацией, как раз в тот момент я пытался от нее отделаться, а она глазами хлопала и в салон тянула. Я знаю, как это выглядело со стороны и я даже не представлял как это объяснить.

Он сделал паузу, глубоко вдохнул и продолжил:

— Я боялся, что ты не поймёшь. Что ты сорвёшься, ударишься в страхи или злость..

Она сжала губы, глаза резко загорелись, будто бросая вызов:

— А почему именно ты? Почему ты должен беречь эту дочь, а не кто-то другой? Пацанов-то у вас полно, и никто за неё не рвётся, а? Почему именно ты?

Он отпустил её руки, отступил, будто те слова реально прижали его к асфальту. Плечи — будто камнем повисли. Молчание — как бетон. И только фонарь над головой трещал, как старый телик, показывая не тот канал.

— Потому что я ему должен, — наконец выдавил он.

— Чего? — Малая прищурилась. — Ты кому-то что-то должен? С каких пор ты долги раздаёшь, Зима?

Он посмотрел в сторону, зубы стиснул, будто сам себе по внутренней щеке ударил.

— Пять лет назад... когда меня чуть не посадили, после той истории, когда тебя мучали,когда Кощей сел, — он говорил медленно, будто каждое слово — шаг через проволоку. — Тогда один человек вытащил меня. Он. Этот самый мудак. Батя Лики. Я остался на улице только потому, что он захотел прикрыть мою жопу. Не за спасибо. Не просто так.

— А за что? — Малая не отпускала, будто шила в ребро.

— За "позже", — горько усмехнулся Зима. — "Потом поговорим". А "потом" пришло. И я теперь в долгу. Его дочь – на районе. Чё-то у них дома не так, все в панике. Он сказал: "Гляди, чтоб без говна. Времени много не займу." Я не мог сказать "нет". Какой бы он ни был — я бы сейчас, может, срок мотал, если б не он.

— То есть ты должен был за ней бегать, как шавка? И мне врать при этом? Ты себя слышишь? — голос у неё стал тонким, как леска на порезе.

— Я не бегал! — он резко сделал шаг вперёд, снова схватив её запястья, но нежно, без злости. — Я просто не хотел, чтобы ты вообще в это влезала. Я знал, как ты посмотришь, если узнаешь, что я где-то с ней. Хоть бы и по делу. Хоть бы и без желания. Я боялся, что ты сорвёшься, бросишь. Я просто хотел это оттянуть... как дебил.

Малая отвела взгляд. Слёзы стояли в глазах, но не капали. Как будто даже им не разрешили падать.

— А тебе не пришло в голову, что молчание хуже? Что больней вот так — догадками? Что ты не в тюрьму бы угодил, а в мою голову, где теперь вместо тебя — страх, злость и грязные картинки, где ты с ней? — она выдохнула дрожащим голосом. — Я шла тогда — и у меня под ногами мир ломался. Не из-за неё, а из-за тебя, потому что ты даже не дёрнулся объяснить.

Он замер. Потом кивнул. Медленно. Тяжело.

— Правильно. Я накосячил. Я всё провалил. Я не сказал. Не объяснил. Испугался. Но я стою тут, как есть. Не с оправданиями. А просто прошу — если хоть немного осталось между нами... Дай мне это исправить. Не для Лики. Не для её бати. А для нас. Потому что ты — единственная, ради кого вообще стоит хоть что-то вытаскивать из этой жизни.

Малая молчала. Тишина стояла такая, будто город вокруг вымер. Даже собаки не лаяли, даже фонари как будто гасли тише. Она выдернула запястья, не грубо — просто чтобы ощутить себя отдельно. Посмотрела на него. Долго. Без слов.

— Я не знаю, Зима. Мне больно. Очень. 

Малая чуть отступила, как будто его слова оставили ожог. Глянула в сторону, в асфальт, в темноту под ногами — только не в его глаза. И вдруг — голос, тихий, но с каким-то гвоздём внутри:

— А знаешь, что самое мерзкое?

Он замер.

— Что теперь каждую ту ночь, когда ты не пришёл домой, я в голове перекручиваю как кассету. Думаю, может ты был с ней? Может, она тебе налила чаю в кружку, которая должна была быть моей? Может, ты там сидел, в её комнате, в её хате, пока я у нас потолок считала?

Он хотел что-то сказать, но она подняла ладонь — как стоп-сигнал.

— Не надо. Сейчас не надо слов. Я просто говорю, как есть. У меня внутри всё вывернуло. Даже если ты там с ней ни разу не тронулся, я это вижу иначе. Понимаешь? Мне противно даже дышать этой мыслью.

Он закрыл глаза. Как будто эти слова пробили его сильнее, чем кулак в лицо. Вдохнул резко, словно хотел затянуть в себя вину и больше не выпускать.

— Я не с ней ночью, — сказал глухо. — Но ты права. Это не оправдание. Я всё просрал.

Она посмотрела прямо, без жалости.

— Я не прощаю. Пока не могу. Даже не надейся, что сейчас всё поцелуями заклеится.

Он кивнул. Не споря. Не давя.

— Не надейся — не надеюсь. Просто буду рядом. Если сможешь — увидишь. Не сможешь — значит, мне по делом.

Он стоял, не двигаясь. Словно боялся даже шагнуть, чтобы не спугнуть остаток её терпения. Потом тихо, без нажима, но так, что внутри звенело:

— Пошли домой, Малая. Нечего тебе одной шастать по району среди ночи. Если хочешь — я уйду. Хочешь — пойду рядом. Хочешь — просто буду идти позади, чтоб ты не одна. Как скажешь — так и будет.

Она опустила глаза. Молчала. Внутри бурлило: злость, усталость, чувство предательства, которое жгло изнутри, но всё это смешивалось с тем, как он говорил. Без фальши. Просто как есть.

Она не сдвинулась. Он тоже.

— Мне не надо прощения сейчас, — выдохнул он. — Я не за ним. Я за тем, чтоб ты живая домой дошла. Целая. Без своих мыслей в голове, без того, чтоб потом кто-то сказал: «а чё ты её отпустил в ночь одну». Это единственное, что я сейчас могу. Всё остальное — позже. Или никогда. Как будет.

Малая подняла взгляд. Глаза в глаза.

— Тогда не говори ни слова, — тихо сказала. — Просто иди. Но не рядом.

Она развернулась и пошла. Он — за ней. В двух метрах. Без лишнего. Только звук шагов. Как сердце, что всё ещё бьётся, хоть и врозь. Они шли медленно. Улицы были пустые, только изредка машина пролетала, бросая на асфальт полосы света и сразу забирая их обратно.

Слышно было только их шаги. Её — быстрые, будто от чего-то убегала. Его — ровные, чуть позади, будто старался не дышать громко.

Малая шла, не оборачиваясь. Смотрела вперёд, но не видела — мысли тонули... Как будто не было всех их разговоров, всех тёплых вечеров, всех её надежд. А теперь — шаг за шагом, будто по стеклу, босиком, обратно к себе. Но уже другой.

Зима иногда поднимал взгляд — и видел, как её плечи дрожат. Может, от злости, может, от того, что держит в себе. А может — просто от того, что всё слишком.

Они дошли молча. Дом подкатил медленно, будто сам не хотел, чтоб конец был так близко. Пыльные окна, облезлая вывеска магазина на первом, мусорка с перевёрнутым бачком, знакомые ступени, потресканный козырёк. Всё, как всегда, только внутри — как будто не дом, а тупик.

Малая поднялась по ступеням. Ключи брякнули в ладони, не слушались пальцы. Он шёл следом, но не ближе, чем нужно. Как будто на поводке у её дыхания.

Она толкнула дверь подъезда, не оглянулась. Поднялась на свой этаж, зашла. Открыла. Свет не включила. Прошла на кухню, прислонилась к раковине. Всё — будто чужое. Холодильник гудит, как будто издевается.

Минута. Две. Он не зашёл. Тишина. Ни шагов, ни хлопка двери.

Малая подошла к окну. Осторожно отогнула штору.

Во дворе — у скамейки, под фонарём, который еле тянул на пол-жёлтого круга — сидел он. Спиной к дому, руки на коленях. Не курит. Просто сидит. Как будто всё, что у него есть — это асфальт под ногами и небо, которого не видно.

Она глотнула воздух. Открыла окно.

— Эй.

Он поднял голову.

— Ты чё, реально собираешься там сидеть до утра?

Молчит.

— Слушай, мне тебя потом от асфальта отскребать неохота. Или по району бегать, искать, где ты от переохлаждения в кустах упал. Домой иди. Спи, как человек.

Он медленно поднялся. Не спеша. Будто боялся, что шаг — это лишнее. Что она сейчас передумает. В дверь он вошёл тихо. Разулся. Слов не было. Только глаза — как у пса, которого только что не выгнали.

Она уже лежала под одеялом, отвернувшись к стене. Свет в прихожей горел тускло, тёплый. Он прошёл мимо, тихо, как будто боялся поскользнуться на тишине.

Потом она услышала, как диван скрипнул. Как он укрылся пледом. И как вздохнул — так, будто впервые за день смог дышать.

Часы тикали громко, как выстрелы. Она лежала, но не спала. Спина к стене, глаза открыты, взгляд упёрт в никуда. Думала. Перематывала всё по кругу: Лика, его взгляд, его слова, его затянутая пауза, этот страх в его глазах, когда он держал её запястья. Не ложь. Но и не вся правда. Всё как-то криво. Всё больно. За стеной — он. На диване. Тихо. Даже не ворочается. Как будто боится скрипом чего-то разрушить.

И вдруг — шаги.

Она вздрогнула.

Сначала подумала, что показалось. Потом — опять. Мягкие. Осторожные. Он подошёл к двери спальни. Не открыл. Просто постоял. Потом — лёгкий стук, почти неслышный.

— Ты не спишь? — шёпот, как будто в темноту, а не к ней.

Она не ответила. Но не потому что злилась. Просто голос потеряла в этом клубке мыслей.

— Можно?.. — снова. — Просто рядом посижу. Молча. Не могу там, один. 

Она откинула одеяло, села. Сердце бухало.

— Ты сам себе придумал, что мне легче без тебя, да?

Он вошёл. Осторожно. Встал у стены. Не приближался.

— Я просто... не знаю, как с тобой, если ты уже не со мной.

Она молчала. Смотрела на него, как на своего — и чужого одновременно. Знакомого до костей — и чужого, как вчерашняя улица.

— Ну и чё ты там сидел под подъездом, герой?

Он пожал плечами.

— Думал, если остынешь — впустишь. А если нет — чтоб не пришлось выгонять.

— Придурок ты, — сказала она, и голос сорвался. — Ложись рядом. Только не трогай меня.

Он подошёл. Лёг на край. Спина — как на диване. Жёсткая. Напряжённая. Она лежала молча. Между ними — километр холода, один плед, и тысяча несказанных слов.

— Спи, Зим, — сказала она.

Утро было серым, как будто кто-то забыл выкрутить яркость на небе. Солнце не вставало — просто менялся оттенок темноты. Комната всё ещё пахла чем-то ночным: тревогой, недосказанностью, её волосами и его табаком, въевшимся в футболку.

Он проснулся первым. Глаза — будто натёртые наждачкой, тело затёкшее, но внутри — тишина. Такая, какой не было уже много дней. Он повернул голову. Она спала, полуобняв подушку, как ребёнок. Без злобы. Без защиты. Просто спала. И это было как разрешение.

Он лежал тихо. Не шевелился. Слушал, как она дышит.

И тут — стук.

Резкий. Не как от соседей. Не как от случайных гостей. Стук с посылом. Требовательный, чужой, почти злой.

Он подскочил на локтях, как будто по тревоге.

— Эй, — она открыла глаза, — ты чё?

— Тсс... — Зима уже вставал, натягивая штаны. — Кто-то ломится.

Стук повторился. Теперь уже сильнее.

— Да иду я! — гаркнул он в сторону двери, хотя голос всё равно был хриплый.

Он вышел в коридор, бросил взгляд в глазок.

— Кто? — спросила она, подходя, укрытая пледом.

Он не ответил сразу.

— Хрен редьки не слаще... — выдохнул он и щёлкнул замком.

За дверью стояли двое. Один — плечистый, с наглой ухмылкой. Второй — в кепке, поджарый, в тени, но с глазами, как у собаки, которая всегда идёт первой в драку.

— Ну здарова, Зима. — первый кивнул. — Проснулся уже, нет?

— С чего ты решил, что у тебя есть право стоять у моей двери? — Зима не шелохнулся. — Кто звал?

— Ты сам звал. Когда полез не в свои дела. — Второй усмехнулся. — Хозяин просил передать привет. И кое-что спросить.

— Какой ещё хозяин?

— Ну не Дед Мороз же, сам подумай. — первый глянул через плечо Зимы. — Ты бы, братишка, поосторожнее был. А то у тебя тут... — он сделал шаг ближе, намекая на Малую, — слишком много слабых мест.

Малая тем временем уже стояла рядом, лицо — каменное. Только пальцы сжаты.

— Проблемы? — спросила она у Зимы тихо, но так, что воздух стал плотнее.

— Пока нет, — ответил он, глядя в глаза наглому. — Но сейчас могут начаться.

—Ну мы еще зайдём позже, — кивнул тот, и оба исчезли с лестничной площадки, как будто и не приходили.

Он закрыл дверь. Повернулся к ней. Она подошла к окну, постояла, глядя на улицу, как будто там можно было найти ответ. Потом обернулась:

— Это кто был?

Он зевнул, почесал шею:

— Двое, из тех, кто Лысому давно поперёк. Копают под него, по-тихому. Видят, что я рядом с его дочкой верчусь — вот и пришли узнать, с кем я. Типа, раз я близко, может, на их сторону перекинусь. Или солью что.

— Ты им что сказал?

— Что мне плевать и на них, и на Лысого, я просто делаю, что обещал. 

Она уселась на подоконник, глядя на него искоса.

— И теперь из-за этой девки к нам ломятся какие-то типы. Отлично.

Он ничего не ответил. Только присел рядом, локти на колени, руки в замок.

— Я не хотел тебя в это тащить. Серьёзно. Думал, получится держать всё отдельно. Просто подстраховать

Она выдохнула:

— Ладно. Орать смысла нет. Вопрос — что делать. Если к нам уже ломятся, значит, просто "держать в стороне" не выйдет.

Он кивнул.

— Переедем. Куда-то, где не светились. На время хотя бы. Я с кем-то поговорю. Может, узнаем, кто эти двое и чего им надо.

— Не геройствуй. Нам бы не вляпаться по уши, и всё.

Он посмотрел на неё внимательно:

— Нам — это всё ещё "мы"?

Она замолчала. Потом встала, пошла на кухню, на ходу бросив:

— Чайник поставь. Думаем, что дальше.

Только они сели за стол за дверью снова послышался стук. Он был не громкий, но настойчивый. Зима бросил взгляд в сторону кухни — оттуда уже доносился тихий свист чайника. Он встал, подошёл, открыл.

На пороге — Лика. На каблуках, в пальто, на лице — всё та же ухмылка. Как будто не утро на дворе, а светская тусовка.

— Ну, здорова, — сказала она, оглядывая прихожую, будто выбирала, где удобней разуться.

Из кухни вышла Малая, остановилась в проёме, прищурилась. Потом устало закатила глаза:

— Ты чё, совсем охренела? Совести ноль, да? Уже на хату притащилась?

— А чего такого? — пожала плечами Лика. — Мне с ним поговорить надо. Срочно. Это касается не только его, кстати. Если я сдохну тебя тоже заденет.

 Малая скрестила руки на груди: 
 — Ну ты не перепутала? Здесь не заведение "Зима и его телки". Здесь люди живут, если ты не заметила.

— Не перепутала, — спокойно кивнула Лика, — и если мы не решим это сейчас, то скоро тут никто жить не будет. Ни ты, ни он. Ни чайник твой. Так что давай без показухи — я по делу пришла.

Зима молча отступил в сторону, пропуская. Он уже чувствовал, что сейчас будет жарко. Малая медленно пошла на кухню, но на прощание бросила:

— Смотри, чтоб на диване с ней не уснул. Он, конечно, неудобный... но подло — удобно ложится.

Лика фыркнула и скинула пальто, будто пришла в гости к давнему другу. А Зима вдруг понял — чай остынет, разговор будет долгим.

На кухне чайник уже давно выплюнул пар и притих, но Малая всё равно стояла у плиты, будто ловила момент, чтобы не сорваться. Взгляд — в точку, движения — резкие, но точные: кружки гремят, ложка звенит об край, сахар летит мимо. Она молчит. Потому что если скажет — сорвётся. А пока — чай.

Зима сел за стол, Лика осталась стоять, скрестив руки. В голосе — ни капли веселья.

— За мной только что хвост был. Сначала медленно, потом подрезать попытались. Если бы не дворы — фиг бы ушла. Вот и свернула сюда, по пути вроде. Ты же сам говорил — этот мудак теперь всех сливает, чтоб за свою шкуру не трястись.

Малая всё ещё молчала, заливая кипятком чашки. Но рука дрогнула. Не от слов — от того, что эта тварь вообще стоит в её кухне, дышит одним воздухом и обсуждает какие-то хвосты, как будто всё это нормально.

Лика продолжила:

— Я понимаю, как это выглядит. И я понимаю, что не в тему. Но, мне реально стрёмно. Если бы всё было просто — я бы не шла сюда. Поверьте.

Зима сжал челюсть. Он чувствовал, как натянулась тишина, как будто воздух зашумел, как перед грозой. Он взглянул на Малую — та поставила перед ним чашку и только тогда сказала, не глядя:

— Значит, теперь она с нами будет жить? Или просто ночевать приходить? Мне график знать бы. Чтобы с порога не блевануть.

Лика вскинула брови:

— Ты думаешь, я рада сюда припереться? Если бы не эти уроды, я бы... — она замолчала, выдохнула. — Да какая разница. Просто послушай. Меня сейчас хотят убрать. Не потому что я что-то делала, а потому что я слишком много знаю. А Зима — последний, кто может что-то с этим сделать.

Зима мял край рубашки, потом поднялся.

— Надо понять, кто именно за тобой шёл. Если это люди Тохи — один разговор. Если его враги — другой. Но теперь они явно и нас на мушку поставят.

Малая резко поставила свою чашку на стол. Грохот на секунду заглушил всё. Зима хотел что-то сказать, но передумал. Он знал — с ней так просто не выйдет. Но и врать больше не хотелось.

Лика только опустилась на стул и добавила:

— Если я сейчас выйду отсюда — меня могут снять в следующем переулке. Не потому что я важная. А потому что просто мешаю. Мне некуда больше идти. И, да, я знаю, что всё это — мерзко. Но у вас был выбор. А у меня — уже нет.

— Пошли покурим, — выдохнул, глядя на Малую.

Балкон как спасательный круг — туда всегда уносит, когда воздух в квартире становится ядовитым. Зима вышел первым, придержал дверь, будто боялся, что она передумает. Малая вышла за ним, закутанная в свой злой, колючий молчок. Небо было такое серое, будто город ещё не придумал, каким быть этим утром.

Он закурил, затянулся, глянул на неё — прямыми, щенячьими глазами, без привычной своей выдержки.

— Пожалуйста, пойми меня. Я не могу её выгнать... правда. Я тебя умоляю, не злись. Ты мне очень дорога, Влада. Что я могу сделать, скажи? Разбиться в лепёшку с этого, блять, балкона?

Она дернулась губами, усмехнулась, но не злорадно — а так, будто щёлкнула в голове старая, до боли знакомая рифма.

— Третий этаж, Зим. Разбиться в лепёшку — вряд ли. Максимум, ногу сломаешь.

Он чуть улыбнулся, но внутри будто резануло. Хотелось, чтобы она злилась, кричала, швыряла кружки. А она — так, с иронией. Хуже этого быть не могло.

— Делай что хочешь, — сказала спокойно. — Пусть она тут хоть живёт. Сколько влезет. Можешь с ней делать что хочешь, хоть выебать вдоль и поперек. А я пойду к пацанам на базу. Им как раз чай некому варить.

Развернулась, пошла к балконной двери, как будто просто в магазин вышла.

Зима стиснул зубы. У него что-то щёлкнуло, и сдержанный, холодный он — исчез. Осталась только ярость, непонимание, боль. Он вылетел обратно в кухню за ней, не думая, что делает.

— Блять, Влада! — заорал, так, что аж Лика в кухне вздрогнула. — Ну почему ты не можешь меня понять?! Почему, нахрен, всё вот так?! Я же пытаюсь, сука, всё для тебя, но всё не так!

Он буквально сгорел в этом крике. С ним вылетело всё: страх, вина, бессилие.А она остановилась в коридоре. Спиной. Плечи дёрнулись, будто тоже не выдержала. Стояла. Молчала. Спиной к нему. И спина у неё дрожала. Он уже пожалел, что сорвался. Хотел подойти, обнять, прижать лоб к её затылку и просто молчать, как раньше... но не шевельнулся. Что-то в ней изменилось. Что-то окончательно.

— Ты сам всё сказал, Зим, — тихо выдохнула она. — «Я не могу её выгнать». Вот и живите тут. Вместе. Только меня, пожалуйста, не держи.  Я еще блять, с левыми телками не жила.

Она прошла к комнате, кинула в спортивную сумку пару треников, футболку и щётку. Ничего лишнего. Всё, как всегда, — быстро, по делу, без истерик. Только глаза красные, и нос чуть дрогнул, как у детей, которые делают вид, что не плачут.

Лика из кухни выглянула, виновато, по-собачьи.

— Может, я реально пойду? — пискнула.

— Не надо, — Малая даже не посмотрела. — Зима не может тебя выгнать. А я в состоянии уйти.

Прошла в коридор, оделась. Он стоял в дверях комнаты, смотрел. Даже не пытался остановить. Только губы шевелились, будто хотел что-то сказать. Но не сказал. Она уже вышла, когда он вдруг сорвался:

—Пожалуйста, не уходи. 

Она остановилась на лестнице. Не обернулась. Щелчок двери. Как выстрел. Без крови — но со смертельным. Он остался стоять в коридоре, с пустыми руками, с сигаретой, которую не докурил. И только стены дышали тем, что когда-то звалось домом.

Малая шла быстро, почти бегом, будто каждый шаг отдалял её от предательства. Дворы всё те же: мусорка со скособоченной крышкой, магазин «Продукты» с кривой вывеской, дед у подъезда, которому всё пофиг. Только внутри у неё было не пофиг. Колотилось всё. И грудь, и горло, и пальцы в карманах сжались в кулаки.

На базу пришла почти без сил. Пацаны сидели на лавке, кто-то перебирал провода у скутера, кто-то разминал пальцы, будто готовился к новой драке с жизнью. Когда Малая подошла, Турбо поднял брови:

— О, ты чего одна? Где твой великий рыцарь?

— Там, где и вся его правда, — бросила она, — на хате с бабой.

Пацаны переглянулись. Марат хмыкнул:

— Заходи. Место тебе найдём.

А дома Зима стоял, облокотившись на раковину. Лика шуршала где-то в комнате, его это уже не злило. Ему было тупо. Пусто. Он не знал, что делать. Только открыл окно, вдохнул пыльный воздух, закурил и смотрел на двор.

Малая ушла. По-настоящему. И вот теперь это всё — не спектакль. Не на пару дней. Он знал её. Если она приняла решение, она не вернётся просто так.

Он обернулся, прошёлся по комнате, снова заглянул в кухню. Лика сидела.

— Слышь, — сказал он тихо. — Собирайся. Уходи.

— Что?

— Ты слышала. Я не должен был тебя выгонять, и я не выгнал. Но она ушла. А теперь ты собирайся, нахер.

— Но... там тачка...

— Мне плевать.

Голос у него был тихий, но в нём не было уже ни просьбы, ни жалости. Он снова стал собой. Только поздно.