День 9: Жизнь похожая на смерть.

Кухня погрузилась в мрачное, угрюмое молчание. Слышались лишь резонирующие звуки бьющихся о тарелки палочек, противное чавканье и обильные глотки.

Ким Юна трапезничала нехотя, даже не смотря в сторону Иджуна и Чанми.
Она подавляла в себе знойную обиду, набухающую с каждой секундой всё больше, точно гнойник. Её голова раскалывалась на десятки частей от нестерпимой, стреляющей мигрени. Щёки пекли из-за слёз, а горло саднило от бесконечных криков и рыданий...

Ким Чанми и Мун Иджун сидели напротив, изредка бросая впивающиеся взгляды друг в друга. Чанми замечала, как Иджун охладевает к Юне; как он всё реже швыряет взоры на неё; как вымученно обнимает и проявляет заботу...

Его новым объектом вожделения стала именно Чанми, а Юну выбросили как надоевшую игрушку, которая, к тому же, ещё и сломалась.

— «Всё, как в детстве. Только теперь ты — выброшенная игрушка, Юна.», — любительнице пауков вспомнился один из неприятных случаев из детства.
Память, точно проявочная комната, отразила моменты, в которых родители чаще обнимали Юну, чаще посвящали ей приятности, чаще предлагали различные вкусности...

Ким Чанми это не ранило так глубоко, насколько могло бы. Но в её памяти навсегда отпечаталось самодовольство старшей сестры. Её приторная улыбка, полный лживого сочувствия взгляд и сладкие речи о любви, наполненные гнилой фальшью.

**********************************************
Инчхон, 2005 год.

Шестилетняя Чанми сидела в собственной небольшой комнатке, больше похожую на незамысловатую каморку для обслуживающего персонала.
Стены были голыми и безмолвными, от них словно исходило ледяное дыхание. Окна — почти намертво зашторены, вследствие чего помещение практически не видело солнечного света.
Одна единственная кровать, изредка выдающая кряхтение, точно недовольный старик. Пару игрушек.

И...семейный портрет, где мать, отец и Юна стоят близко, крепко обнимая друг друга, а Чанми... Была поодаль. Всегда поодаль.
Её редко касались, с ней мало говорили и ничтожное количество раз интересовались общим состоянием, хобби, личностью...

Но Чанми старалась не обижаться.
Будучи маленькой, конечно, она нуждалась в большем. Желала крепких объятий, добрых слов, восхищения и простой... родительской любви.

Но когда девочке исполнилось шесть, ребяческий туман в её голове словно рассеялся. Наступило внезапное взросление и понимание, что по-другому уже не будет. Никогда не будет. Она сама по себе.

Да, живёт в полноценной семье, в достатке, в тёплом доме, где стабильно кормят, но... всё же, она одна. И так будет всегда.

Родители часто называли младшую дочь странной... Немного дикой и даже инопланетной. Как бы в шутку, не желая обидеть, но сказанные слова всё равно влетали в детское хрупкое сердце острыми иглами, застревая там навеки.
После иглы превращались в льдинки, постепенно охлаждая незрелый пульсирующий орган. Лёд возрастал с каждым днём, каждой минутой, в конечном итоге трансформировавшись в морозные глыбы, которые стали служить для маленькой Чанми прочным защитным щитом.

Колкие шутки, отстранённость, игнорирование мамы и папы больше не ранили. Маленькая Чанми привыкла к ним и больше не желала изо дня в день, как детектив, искать в себе изъяны. Она просто... смирилась.

— Если людям не по вкусу какая-то еда, то они не станут запихивать ею свой рот, с каким бы мастерством она не была приготовлена, — именно так рассуждала шестилетняя Чанми. Она часто повторяла себе эту фразу, убеждая себя, что, наверное, она просто родилась не в той семье. Просто не тот ребёнок, который необходим её родителям...

Из-за происходящего в семье девочка стала избыточно наблюдательной. Пристально следила за мимикой, жестами, поступками и каждым сказанным словом.
Данный навык, отточенный практически до идеала, помогал ей абстрагироваться; осознавать, когда следует ждать очередное ментальное увечье, а когда всё обойдётся.

Другое дело — Юна...
Лучезарная, улыбающаяся, такая залюбленная родителями. Порой старшей сестре толком даже делать ничего не приходилось, как отец и мать уже спешили гладить её по головке. Юна была привязана к родителям, а они к ней. И эту связь, казалось, ничем невозможно оборвать, и в этой связи Чанми до тошноты ощущала себя лишней.

Комнатная дверь тихо скрипнула. В проёме показалась макушка старшей сестры.

— Эй! — почти шёпотом протянула Юна.
Но Чанми проигнорировала её, продолжая сидеть на полу, разглядывая «семейный» портрет.

Одиннадцатилетняя Юна нахмурилась, явно недовольная таким провокационным игнорированием. Младшая сестра её ведь точно слышит, так почему же не реагирует?..

— Чанми! — чуть повысила тон Юна. — Ты же слышишь меня, я знаю! Так почему же игнорируешь?

Помолчав не больше минуты, Чанми в конце концов взглянула на старшую сестру. Нечто в глазах девочки напугало Юну... Заставило сжаться внутренности и даже немного отступить от двери. Дети так не смотрят...

Чанми, отметив реакцию сестры, усмехнулась краешком губ, затем снова сделалась серьёзной.

— Юна. Ты бываешь такой капризной. У тебя даже щёки покраснели и губы невольно надулись, как у младенца, — девочка вновь вернулась к семейному портрету, задержав на нём бездушный взгляд.
— Тебе же одиннадцать. Так не ведут себя в одиннадцать.

Юна нахохлилась, переплетя руки в районе грудной клетки.

— Родители ждут на обед. Меня попросили позвать тебя. Не опаздывай, — фыркнув напоследок, девочка вышла, нарочно громко захлопнув дверь в комнату младшей сестры.

Чанми же не отрывала глаз от семейного портрета, рассматривая каждую деталь, каждый изъян... И абсолютно не понимая, зачем его повесили именно в её комнате, если она в этой семье явно лишняя.

Спустя некоторое время девочка спустилась на обед.

За столом уже собрались все члены семьи.
На кухне пахло едой, специями, собачьей шерстью и отцовским одеколоном.

Поодаль, склонив голову, стояла госпожа Сэби — семейная горничная, повариха и порой даже нянька.
Удивительно, но в будущем именно дочь госпожи Сэби — Нам Дойён — станет следующей горничной семьи Ким, унаследовав дело матери, и став той, кто отнимет у девочек родителей.

Услышав твёрдые детские шаги, все сидящие за столом подняли головы на спускающуюся Чанми.
Девочка, в свою очередь, внимательно рассматривала лицо каждого, мысленно отмечая эмоции.

— «На лице Юны читается лёгкая ухмылка, значит, довольна чем-то, и это что-то точно будет не на пользу другому. Например, мне. Мама нахмурилась. Сдвинула брови, сжала челюсть и невольно покусывает губы. Снова невроз... Наверное, не особо счастлива, что я опоздала на обед. Ну, или же они с отцом снова повздорили. Папа читает газету, слегка размахивая ногой из стороны в сторону, и бросив на меня лишь мимолётный взгляд. Значит, злой. Готова выслушивать нотации, любимая родня.», — шестилетняя девочка без затруднений просканировала всех, точно товар на кассе.
Она уже наизусть знала, какие эмоции проявляет абсолютно каждый член её семьи при различных обстоятельствах.

Старшая сестра и мама, начиная с лестницы и заканчивая обеденным столом, провели девочку отвергающими, молчаливыми взглядами. Стол был завален различной едой, но на нём крайне мало находилось того, что любит Чанми; и крайне много того, что любит Юна.

Чанми, не издавая ни звука, села за стол. Только она ухватилась за палочки, как до неё донеслось...

— Ты опоздала, — голос матери звучал, как яд замедленного действия. Он плавно, методично проникает под кожу, испепеляя все внутренности.
Но Чанми повезло, ведь она уже давно изобрела противоядие, соорудив внутреннюю броню и изображая мнимое послушание.

— Была занята, — лениво протянула девочка.

Нижняя губа матери задрожала, а зубы едва слышно заскрипели.

— Чанми... — приторный, фальшивый голос, сулящий лишь кривую игру на детских нервных клетках. Госпожа Ким Суа слегка подалась к младшей дочери.
— Взгляни на меня, солнышко ты моё тусклое.

Чанми не послушалась, медлительно засунув себе в рот крохотный кусочек кимчи.

Мама тяжело выдохнула, будто только-только вынырнула из воды, и сжала руку в кулак, впившись в ладонь длинными алыми ногтями.

— Посмотри.На.Меня, — слова прозвучали чёрство, словно госпожа Ким обращалась не к собственной дочери, а к незнакомому ребёнку, который достаёт и нервирует её.

Чанми плавно подняла глаза, смотря на мать безучастно и даже немного сонно.

Губы госпожа Суа завибрировали сильнее, а на лице образовалась нервная улыбка.
— Чем так сильно может быть занята шестилетняя девочка, что даже не удосужилась вовремя спуститься на семейный обед?

Чанми прищурилась.
— Семейный? — иронично протянула она.

Мать явно уловила сарказм.
Интонация самой младшей Ким была настолько наглой и вызывающей, что не отметить лёгкую издёвку в детском голоске было просто невозможно. Даже горничная Сэби на мгновение подняла голову, слегка ахнув.

Госпожа Ким Суа, выпучив глаза, открыла рот:
— Чт...

— Довольно, Суа, — прогремел суровый голос главы семейства.

Женщина не сразу послушалась мужа, оставшись в той позе, в которой находилась и до этого.

Оторвавшись от чтения газеты, господин Ким Чхоль взглянул на свою женщину беспринципным, колючим взглядом.

— Хватит, я сказал. Не порть обед, — повторил мужчина.

Госпожа Суа нехотя отступила. Взяла палочки в руки и принялась поедать сундубу чиге*. Господин Чхоль же вернулся к чтению.

*Сундубу чиге — популярное корейское острое рагу, ключевым ингредиентом является мягкий тофу.

— Юна, дочь, как дела в школе? — уточнил глава семейства у старшей дочери.

Юна, украдкой взглянув на младшую сестру, схватилась за одну из своих косичек, начав накручивать волосы на указательный палец.

— Всё хорошо, папа! Госпожа Ли Чжие сильно заболела, потому некоторые уроки нам сократили! — с энтузиазмом ответила девочка.

— Ты молодец, доченька, — нежно протянула госпожа Суа, заключив старшую дочь в лёгкие объятия.

— «За что "молодец"? За то, что её учительница заболела, потому уроки сократили? В чём конкретно заслуга Юны?», — подумалось Чанми. Её аппетит всё больше пропадал. Еда казалась безвкусной, пресной и тяжёлой.

Отец на ответ старшей дочери ограничился слабым кивком.

— Как провела оставшийся день? Было что-то интересное? — и вновь вопрос адресованный Юне... Только Юне и никак иначе.

Юна завелась, приступив рассказывать обо всём и обо всех.

Чанми же молчала. На неё даже не смотрели. Её ни о чём не спрашивали и ничем не интересовались. Семейная кухня становилась для девочки всё холоднее, словно она очутилась в ледяной пещере. Одиночество мягко, но навязчиво заключало её в свои безжалостные объятия, а в душе образовывалась всё большая пропасть.

Из детской меланхолии Чанми вывел голос матери:
— Чанми, почему не ешь хобакджук*? Или... Куксу*? Сэби же старалась, стоит проявить хоть толику уважения.

*Хобакджук — традиционная корейская густая каша, приготовленная из сладкой тыквы и рисовой муки.
*Куксу — традиционное корейское блюдо. Холодный (реже горячий) суп с лапшой, овощами и мясом.

Мать придвинула два блюда Чанми прямо под нос.

— Я не ем хобакджук. И куксу тоже никогда не любила, — отрешённо произнесла Чанми.

— Ой... Снова мы забыли... — мама постаралась сделать вид, что это лишь нелепая неосторожность, но получалось у неё плохо. Актёрство — это вовсе не её.

— «Снова... Это "снова" я слышу уже шесть лет.», — мелькнуло в детской голове самой младшей Ким.

— А я люблю! — радостно вскрикнула Юна, притянув к себе и сладкую тыквенную кашу, и лапшу в холодном бульоне.

— Я знаю, родная, знаю, — госпожа Суа, искренне улыбнувшись Юне, вновь обняла её, поцеловав в макушку.

Всё это время Юна наблюдала за младшей сестрой... Смотрела ей прямо в глаза. И Чанми никогда не забудет, насколько притворным было то сочувствие на лице, с которым глядела на неё Юна. Старшая сестра умела притворяться так же прекрасно, как и их мать.

Девочке стало тошно от происходящего, потому она, отложив палочки, которыми практически ничего не съела, встала из-за стола.

— Пойду поиграю с Тюльпаном, — отчеканила Чанми, направившись к золотистому ретриверу.
Ей никто не ответил, потому девочка ушла под звуки томного молчания.

**********************************************
Настоящее.

Вот и то безмолвие, царившее в настоящее время, досаждало Чанми, смешавшись с густыми красками не самых приятных воспоминаний.

— Я включу телевизор, — проговорила Ким Чанми, поспешив включить кухонный телевизор.

Обычные новости, заученный текст, читаемый механическим тоном ведущей, на удивление отвлекал. Но Ким Чанми не успела вернуться за стол... В дверь негаданно позвонили.

Неспешно оглядев присутствующих, девушка уточнила:
— Кого-то ждём?

Мун Иджун пожал плечами, а Юна лишь вяло помотала головой в отрицательном жесте, даже не поднимая глаз.

— Ладно, — безэмоционально пробормотала Чанми, последовав в сторону двери.

Девушка даже не заглянула в глазок и не спросила, кто за дверью ожидает её появления. Просто открыла и...

— Здравствуй, Чанми, — прозвучал сиплый голос.

— Дойён?..

Перед Ким Чанми стояла та самая Дойён. Та самая, что собственными руками лишила жизни их с Юной родителей.

Дойён изрядно повзрослела и похудела. На её лице отразились следы тюремной жизни, а голос звучал так, будто женщина ни на секунду не упускала сигарет из рук.

— Кто там? — обессиленно конкретизировала Юна.

— Это... — Чанми замолкла, вглядевшись в выдохшиеся глаза Дойён.

В это же время, на заднем фоне продолжала звучать машинная речь ведущей новостей. Только её голос стал громче и встревоженнее...

— «...А теперь к более важным новостям. Сегодня в районе Хэунде, внутри элитного пентхауса было найдено тело сына председателя Пак Эну — Пак Чувона. По данным, мужчину жестоко убили в собственном пентхаусе. Полиция взялась за тщательное расследование данного дела, которое в настоящее время является одним из самых громких дел Пусана, но пока никаких зацепок не найдено. За дело взялся один из самых умелых детективов — господин Чан Хон Иль. Но, к сожалению, господин Чан пока не раскрывает подробностей дела. Общество в шоке, ведь Хэунде считается одним из самых элитных и безопасных районов Пусана, потому достоверно неизвестно, как убийце удалось так легко лишить жизни господина Пака младшего и остаться настолько незамеченным...»

— Это... Это мой хороший знакомый... — прошептал Мун Иджун, не отрывая глаз от экрана.

Ким Чанми пристальней взглянула на стоящую перед ней Дойён, губы которой, в свою очередь, растянулись в лёгкой усмешке...

— Да кто там, Чанми?! — Ким Юна оживилась. Произошедший ужас, пересказанный ведущей новостей, взбодрил её. Даже слишком взбодрил...

Девушка, не дожидаясь ответа младшей сестры, спешно подъехала к двери.

— Что... — словно не веря собственным глазным яблокам, Юна тряхнула головой. Её нижние веки уже наполнялись слезами, а пальцы намертво сжимали ручки инвалидной коляски.

— Смотрю, нездоровится тебе, Юна. Видимо, судьба всё же отобрала своё, и за мног-о-о-ое наказала тебя, — Дойён произносила слова беспечно, дерзко, абсолютно не жалея чужих чувств.

— Да как ты смеешь?!!!! КАК СМЕЕШЬ?!!! — истерично вскрикнув, Ким Юна забилась в сухом, надсадном кашле.
Схватившись за горло, девушка прохрипела:
— Чанми... Кх-кх-кх!! Мне плохо... Чанми... Кх-кх-кх!

Тело Ким Юны становилось вялым, оно постепенно валилось на пол...

Протянув дрожащую руку навстречу младшей сестре, девушка прохрипела:
— Скорую... Чанми...

А после стены дома вздрогнули от пронзающего, судорожного визга.

— А-А-А-А-А!!! ГОЛОВА!!! МОЯ ГОЛОВА!!!

Тело Ким Юны безвольно повалилось на пол, точно разваливающаяся соломенная кукла.

Дойён к тому времени исчезла так же незаметно и неожиданно, как и появилась на пороге дома сестёр Ким...