Глава 2.2. Акушеры смерти

Зои выпрямила спину, её голос стал холодным и сфокусированным:

— Прекрасное увядание — это звучит очень поэтично, господин Камисато, — голос её слегка дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Но давайте отложим поэзию. Я здесь, чтобы понять: как вы превратили это в бизнес-модель?

Зои кашлянула, стараясь вернуть себе роль ведущей. Она открыла блокнот, где жирным шрифтом был набросан первый блок вопросов.

— Господин Камисато, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому сухо. — «Облачный причал» — это первое лицензированное учреждение такого типа в Токио. Но давайте будем честны: закон, принятый правительством, вызвал шквал критики на Западе. Его называют «легализацией отчаяния». Вы же предлагаете полный цикл услуг: от, цитирую ваш буклет, «тихого ухода» до организации кремации. Расскажите, как именно технически это происходит? Кто держит иглу? И... есть ли у человека право передумать, когда препарат уже начал действовать?

Лео чуть наклонил голову. Его синие глаза, казалось, впитывали свет из окна, становясь прозрачными.

— «Держит иглу» — какая резкая метафора, мисс Дамар. В нашем заведении мы предпочитаем слово «сопровождение». Процедура автоматизирована. Клиент сам активирует систему после трехступенчатой верификации. Это его воля, воплощенная в коде. А насчет «передумать»... — он сделал паузу, и в комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном шуршат шины проезжающего автомобиля. — У человека всегда есть выбор. До самого последнего вдоха. Но знаете, что странно? За те три месяца, что мы открыты, никто не нажал кнопку отмены.

В этот момент за камерой раздался странный звук. Барни, чье лицо покраснело до цвета спелого помидора, отчаянно зажимал нос двумя пальцами. Запах сандала явно вступил в конфликт с его британской аллергией. Он зажмурился, его плечи мелко затряслись, но он выстоял, лишь издав тихий, похожий на свист дельфина звук.

Лео даже не повернул головы в его сторону, но Зои заметила, как уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Вы кажетесь шокированной, мисс Дамар, — вкрадчиво продолжил управляющий. — Вас пугает, что смерть может быть... упорядоченной?

— Меня пугает, что вы делаете её обыденной, — отрезала Зои. — Вы сравниваете это с сервисом в отеле. Но это жизнь! Единственная и неповторимая. Как вы можете спать по ночам, зная, что сегодня в соседней комнате по вашей вине замолчало сердце?

Лео медленно подался вперед. Расстояние между ними сократилось, и Зои почувствовала, как её обдает холодом его спокойствия.

— По моей вине? — он мягко усмехнулся. — Скажите, мисс Дамар, вы когда-нибудь видели роды?

Зои моргнула, сбитая с толку сменой темы.

— При чем здесь... нет, только в кино.

— Это болезненный, грязный и пугающий процесс. Для плода рождение — это катастрофа. Представьте: мир, где он жил девять месяцев, ни в чем не нуждаясь, где было тепло и безопасно, вдруг начинает его выталкивать. Стены сжимаются, кислорода не хватает. Плод борется, он не хочет уходить в неизвестность, откуда ещё никто не возвращался. Для него рождение — это смерть его привычного мира.

Он сделал значительную паузу. — Акушер в этот момент — не убийца. Он тот, кто помогает пройти через узкий коридор боли в новый свет. Я — такой же акушер, только на другом конце пути. Смерть — это просто вторые роды. И если мы можем сделать их безболезненными, предотвратить «травмы перехода»... разве это не высшее проявление гуманизма?

— Травмы? — Зои нахмурилась. — О чем вы? Какие могут быть травмы после смерти?!.

Лео загадочно улыбнулся, и в этой улыбке Зои на мгновение почудилось нечто древнее и хищное.

— Вы верите в привидений, Зои-сан? В неупокоенные души, что веками кричат в пустоте? В нашей культуре мы считаем их результатом «неправильной» смерти. Смерти, полной страха и обиды. Я же гарантирую своим клиентам чистоту, — Лео загадочно улыбнулся, и в этой улыбке Зои на мгновение почудилось нечто древнее и хищное.

Зои нервно перелистнула страницу блокнота — ей было неуютно. Разве это не то самое «белое кресло», в котором она должна была «вывернуть их наизнанку»? Вместо этого она чувствовала, как её «лондонский» напор натыкается на эту непробиваемую, вощеную эстетику.

Она резко тряхнула головой, прогоняя наваждение сандала, и вскинула подбородок. Голос её стал холодным, как медицинский скальпель:

— Вы считаете себя богом, мистер Камисато? Или просто расчетливым убийцей с лицензией?

В кабинете воцарилась тишина. Настолько абсолютная, что было слышно, как за окном шуршат шины проезжающего автомобиля. Барни за камерой на секунду замер, его объектив чуть дрогнул, следуя за движением Зои.

Лео даже не вздрогнул. Он медленно закрыл глаза, словно смакуя звук её голоса, а когда снова разомкнул веки, в них не было ярости — только бесконечная, ледяная усталость.

— Ни тем и ни другим, мисс Дамар, — его голос стал бархатным, обволакивающим, как дорогой шелк, и в нем проскользнула едва заметная усмешка.— Я всего лишь проводник.

— Проводник? И куда вы их ведете? В Рай или в Ад?

— Никаких спойлеров, — он подмигнул ей, и это было так неуместно и легко, что Зои на секунду оторопела. — Но я знаю истину. И она гораздо лучше, чем вы привыкли думать.

«Он пытается пустить мне пыль в глаза: сакура, этот круг на стене — пронеслось у неё в голове. — Но ему не удастся сбить меня с толку».

Эта мысль придала ей смелости. Она снова повернулась к Лео.

— Вы хорошо подготовились к моему приходу, господин Камисато, — она позволила себе легкую, почти ироничную улыбку. — Сакура, свитки с дзенскими кругами... Очень атмосферно. Но давайте вернемся к физическим материям. В Британии мы привыкли называть вещи своими именами. Ваше учреждение — это бизнес. И ваш продукт — это прекращение человеческого существования по контракту. Расскажите, как вы убедили правительство, что «Облачный причал» — это социальное благо, а не просто способ почистить город от «неудобных» людей, за которыми некому присматривать?

Она замолчала, ожидая, что он начнет оправдываться. Но Лео лишь чуть склонил голову набок. Он смотрел не на её блокнот, а на то, как она сжимает ручку — пальцы всё ещё были напряжены.

— Вы называете это «чисткой», мисс Дамар? — его голос прозвучал мягко, почти сочувственно. — Какое грубое, западное слово. Посмотрите на эту ветку в вазе. Она срезана. Она больше не принадлежит дереву. Она... «неудобна» для сада, потому что скоро начнет осыпаться. Что вы сделаете? Выбросите её в мусорный бак? Или дадите ей возможность закончить своё цветение здесь, в тишине и уважении?

Он обвел рукой пустой кабинет.

— Я не убеждал правительство. Я лишь предложил им решение проблемы, о которой все предпочитали молчать. В Японии тысячи людей умирают в одиночестве, и их находят спустя недели. Это — трагедия. То, что происходит здесь — это сервис. Мы возвращаем людям достоинство. Разве достоинство — это не то, за что стоит платить?