14 глава

Несколько дней пролетели после того памятного завтрака, когда они вчетвером словно стали семьёй. Лукас был счастлив, но это счастье отдавало горечью, будто он держит в руках что-то хрупкое, что может рассыпаться в любой момент. Утром они ещё обменивались сонными улыбками за кофе, но вечера стали пустыми. У каждого внезапно появлялись неотложные дела, встречи, задержки на работе. Как будто все негласно договорились избегать той теплоты, которая так напугала их своей искренностью.

Сегодняшний день выдался особенно тяжёлым. После бессонной ночи, проведённой за работой над чертежами, Лукас еле волочил ноги. С самого утра он отправился в университет на встречу с научным руководителем. Профессор Мендоса хмуро листал его дипломную работу.
— Страницы 34–37 требуют полной переработки, — тыкал он пальцем в графики. — И это... — он презрительно сморщил нос, — даже анализом назвать нельзя.
Каждое замечание ложилось на плечи Лукаса дополнительным грузом.

После лекций он отправился на завод, где в цеху пахло металлом и машинным маслом, как всегда, но сегодня этот запах вызывал тошноту.
Незаконченные чертежи лежали на столе немым укором, он знал, что задерживает проект, но сил разобраться с ними не находилось. Руки устали от ????, глаза слезились от мелкого шрифта, а в голове крутились мысли о том, как много всего навалилось одновременно.
В перерыве между работой его не покидала навязчивая мысль о краже тех чертежей. Несколько недель назад он стал свидетелем этого происшествия, и с тех пор чувство несправедливости грызло его изнутри. Возможно, из-за собственного характера, он никогда не мог спокойно пройти мимо неправды. А может, потому что это касалось его семьи и Морралесов. Так или иначе, в свободное время он тщательно изучал графики работы сотрудников, анализировал, кто мог находиться в здании в ту ночь. И сегодня, наконец, он был уверен, что напал на след, но его ожидал тупик.

***

В голове у Хавьера между тем зрел план, который он обдумывал уже несколько дней. Острая интуиция, отточенная годами ведения бизнеса, подсказывала ему, что этот мальчишка что-то скрывает, что-то важное и значительное. Слишком много было мелких деталей: то, как Лукас вздрагивал при каждом неожиданном звуке, словно ожидая удара, как бледнел при прямых вопросах, как его глаза метались в поисках выхода, когда разговор заходил о работе или прошлом.

“Интересно, что же ты утаиваешь, малыш?” — размышлял Хавьер, перебирая в памяти каждый жест, каждую заминку в разговоре. — Неужели он знает о договоре?”
Хавьер хотел выведать больше информации у Лукаса, потому что что-то ему подсказывало, он не так прост.
И словно сама судьба сыграла ему на руку, сегодня все складывалось идеально.
Дави ввалился в кабинет ближе к вечеру, устало падая в кожаное кресло напротив его стола.
Хавьер говорил по телефону, заказывая список продуктов.
— Хочешь устроить сегодня ужин? — с усмешкой спросил Дави.
— Что-то вроде того, — уклончиво ответил Хавьер, ставя телефон на стол, и проведя взглядом по кузену.
— Ну, тогда я пас, — Дави поднялся, потягиваясь. — Встречаюсь с друзьями, буду поздно. Может, даже останусь ночевать в квартире.
— Хорошо, — Хавьер лишь кивнул, хотя внутри отметил: ещё одно препятствие убрано.
Изабелла ещё за завтраком взахлёб делилась о музейном мероприятии, Хавьер одобрительно кивал, а сам уже предвкушал, что к вечеру весь дом окажется в его полном распоряжении, и он сможет осуществить свой план.

****

Изабелла стояла перед зеркалом в университетской раздевалке, поправляя выбившиеся из хвоста пряди. Вечером открытие нового музейного крыла, и весь их факультет помогал с организацией.
Она радовалась, что могла отвлечься от мыслей о Диего и той неловкой ситуации на прошлой неделе. Работа в музее всегда успокаивала, среди древних артефактов и тихих залов можно было забыть о личных драмах.
— Изабелла! — крикнула подруга из коридора. — Тебя профессор Мартинес ищет. Что-то про каталоги экспонатов.
Она вздохнула, последний раз взглянула на своё отражение и направилась к выходу. День обещал быть долгим, но хотя бы полезным. А мысли о Диего... ну что ж, работа, лучшее лекарство от разбитого сердца.
После встречи с профессором и решения всех вопросов с каталогами, Изабелла вернулась к подготовке. Примирение с Хавьером сняло тяжёлый камень с её души, но полностью расслабиться не получалось. Ссора с Диего всё ещё саднила где-то глубоко внутри, как незажившая рана. Его звонки и сообщения сыпались на её телефон с назойливой регулярностью, но она упорно игнорировала каждое уведомление.

Сегодня в университете царила особенная атмосфера торжественного волнения перед завтрашним событием. Факультет Изящных искусств был выбран для участия в открытии нового крыла городского музея.
— Ты поедешь домой переодеваться? — спросила Диана, которая помогала развешивать информационные плакаты.
— Сначала нужно заехать в салон — сделать макияж и причёску к завтрашнему открытию, — ответила Изабелла. — Платье я захватила с собой ещё утром, так что переодеться смогу там же.
— Отличная идея! — глаза Дианы загорелись. — Тогда я поеду с тобой, а потом заедем ко мне — окончательно подготовимся. Как тебе такой план?
Изабелла с благодарностью кивнула. Мысль о том, что ей не придётся готовиться к такому важному событию в одиночестве, была на удивление утешительной.

Изабелла и Диана приехали к музею заблаговременно, но их планам спокойно подготовиться не суждено было сбыться. Профессор встретил девушек прямо у входа с деловитым видом.
— Девочки, какое счастье, что вы рано! — воскликнул он. — Мне срочно нужна помощь с регистрацией гостей. Половина волонтёров не явилась.
Следующий час пролетел в суматохе. Изабелла и Диана проверяли списки, выдавали бейджи, направляли гостей. Зал постепенно наполнялся гулом голосов и звоном бокалов.
Когда церемония открытия уже началась, девушки, наконец, смогли освободиться от своих обязанностей.
На импровизированной сцене появился ведущий элегантный мужчина средних лет в безупречном костюме.

— Добро пожаловать, дорогие друзья искусства! — его голос уверенно разнёсся по залу. — Сегодня особенный день для нашего города. Мы открываем новое крыло музея, посвящённое современному латиноамериканскому искусству. Это стало возможным благодаря щедрости наших спонсоров, людей, которые понимают истинную ценность культуры и готовы инвестировать в будущее нашего города.
Изабелла и Диана тихо проскользнули в зал как раз в тот момент, когда ведущий переходил к благодарственной части программы.
— А теперь позвольте мне поблагодарить наших главных спонсоров, — продолжал он, листая карточки. — Один из них особенно дорог нашему сердцу. Человек, чья любовь к искусству и щедрость сделали этот проект реальностью. Встречайте — всеми уважаемый Диего Кастеллано!
Аплодисменты прокатились по залу волной. Изабелла почувствовала, как мир вокруг неё начал замедляться, словно кто-то убавил скорость киноплёнки. Её дыхание сбилось, когда из толпы элегантно выступил знакомый силуэт.
Диего шагнул к микрофону в безупречном тёмно-синем костюме, который подчёркивал его яркие голубые глаза.
— Спасибо за тёплый приём, — его голос пронзил Изабеллу до глубины души. — Мне искренне приятно способствовать развитию культуры нашего города. Искусство объединяет нас, вдохновляет, заставляет мечтать...
Изабелла стояла как парализованная. Кровь стучала в висках, заглушая его слова. Руки сжались в кулаки.

“Как он смеет стоять там, такой довольный собой, и говорить о прекрасном, когда он разрушил всё прекрасное в моей жизни?”
В этот момент Диего поднял глаза и его взгляд скользнул по залу. На секунду, всего на одну проклятую секунду, их глаза встретились. Время остановилось. В его взгляде что-то мелькнуло. Удивление? Сожаление? Но Изабелла не могла этого вынести. Не сказав ни слова, она резко развернулась и бросилась к выходу, расталкивая удивлённых гостей. Диана окликнула её, но Изабелла уже не слышала ничего, кроме стука собственного сердца.
“Я не могу... Я больше не могу это терпеть”, — билась единственная мысль в её голове, пока она выбегала из музея в холодный вечерний воздух.
Диего с трудом закончил речь, передал микрофон и поспешил следом за Изабеллой. Сердце колотилось так, словно готово было выскочить из груди. Он практически бежал через зал, не обращая внимания на удивлённые взгляды гостей и вопросительные лица организаторов.

Холодный вечерний воздух ударил в лицо, когда он выскочил во двор музея. Фонари отбрасывали длинные тени на брусчатку, а где-то вдалеке шумел вечерний трафик. Изабелла стояла у старинного парапета, окружающего двор, спиной к входу. Плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий, а лёгкий ветерок развевал её тёмные волосы.
— Изабелла... — он осторожно коснулся её запястья, чувствуя, как она дрожит.
Она резко обернулась, словно от удара током. Лицо покраснело от слёз, тушь размазалась тёмными дорожками под глазами, губы дрожали от сдерживаемых всхлипов. Но даже в таком состоянии она была прекрасна — красота, которая резала ему сердце острее любого упрёка.
— Отпусти меня..., — голос дрожал, срывался на высоких нотах. Она дёрнула рукой, пытаясь освободиться от его прикосновения. — Ты всё это организовал, да? Специально устроил эту встречу, чтобы поиздеваться надо мной? Посмотреть, как я буду страдать?
В её голосе звучала такая боль, что Диего почувствовал, как что-то рвётся внутри него. Он медленно покачал головой, не отпуская её руку.
— Изабелла, я богат, но не всесилен. Я не управляю вселенной. — Голос звучал хрипло от отчаяния.
— А спонсорство? — бросила она, глаза сверкнули гневом сквозь слёзы. — Тебя просто так пригласили выступать? Случайность, да?
Диего сжал челюсти, понимая, как это выглядит со стороны. Как много совпадений для одного вечера.
— Я стал спонсором этого проекта полтора года назад, — тихо объяснил он, каждое слово давалось с трудом. — Задолго до того, как мы познакомились. А о приглашении на торжественное открытие узнал только в тот день, когда мы... когда я всё испортил.
Повисла тяжёлая пауза. Где-то вдали смеялась компания поздних прохожих, но здесь, в этом маленьком мире под фонарями, существовали только они двое и груз невысказанных слов между ними.
Диего сделал шаг ближе, чувствуя, как руки дрожат от волнения.
— Изабелла, прости меня. — В голосе звучала искренняя мольба, которую он не мог больше скрывать. — Я повёл себя как полный идиот. Как последний мерзавец. У меня не было права говорить с тобой в таком тоне. Это непростительно.
Он провёл свободной рукой по волосам, растрепав их ещё больше, и Изабелла увидела, каким усталым и измученным он выглядел. Словно не спал несколько дней подряд.
— Просто... когда увидел тебя с тем мужч... — он осёкся, сглотнул, — с тем парнем, я потерял рассудок. Полностью. Ревность ослепила меня, и я превратился в того, кем никогда не хотел быть.
Он поднял на неё глаза, полные отчаянной надежды и страха одновременно.
— Ты мне очень нравишься, Изабелла. Нет, это слишком слабо сказано. — Голос сорвался, стал почти шёпотом. — Эти чувства поглощают меня целиком. Я думаю о тебе каждую секунду, каждый вздох. Ты стала моим воздухом.
Диего сделал ещё шаг, теперь между ними было совсем мало пространства. Он чувствовал аромат её духов, смешанный с запахом осенней листвы.
— Знаю, я что недостоин быть твоим парнем. Я старше, у меня тяжёлый характер, я бываю невыносимым эгоистом... — Руки дрожали так сильно, что он сжал их в кулаки. — Но если ты дашь хотя бы малейший шанс...
Голос окончательно сорвался от волнения, и он замолчал на мгновение, собираясь с духом.
— Я докажу, что мои чувства настоящие. Готов меняться, учиться быть лучше. Ради тебя. Только ради тебя.
Изабелла смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых боролись гнев, боль и что-то ещё — что-то тёплое и уязвимое, что заставляло сердце Диего биться так быстро, что он боялся потерять сознание прямо здесь, на брусчатке старого двора.

****

Вечером Хавьер спустился в свой винный погреб и выбрал бутылку французского Мерло 2015 года, достаточно мягкого, чтобы не отпугнуть неопытного юношу, но при этом крепкого.
“В прошлый раз парень едва притронулся к вину”, — размышлял он, поднимаясь наверх с бутылкой. — “Слишком осторожен для своего возраста. Но алкоголь развязывает языки даже самым скрытным натурам.”
Накрывая стол, он мысленно выстраивал стратегию беседы. Начать издалека, расположить к себе, а затем аккуратно направить разговор в нужное русло и выведать то, что нужно.

Когда Лукас, наконец, добрался до дома Морралесов, на улице уже сгустились сумерки. Усталость давила на плечи, ноги буквально подкашивались, день выдался изнурительный. Он тихо открыл входную дверь и замер: из кухни доносились звуки готовки, негромкое бренчание посуды, а в воздухе витал аппетитный запах специй.
Сердце забилось чаще. Хавьер дома. И готовит.
Лукас направился к источнику звуков, стараясь идти бесшумно, словно боялся спугнуть момент. На пороге кухни он остановился, жадно впитывая картину: Хавьер стоял у плиты спиной к нему, его широкие плечи слегка покачивались в такт тихому напеванию. Что-то сжалось в груди болезненно и сладко одновременно.
— Привет, — тихо произнёс он, и голос предательски дрогнул.
Хавьер резко обернулся, и Лукас успел заметить, как быстро сменилось выражение его лица от неожиданности к чему-то более сложному. На губах мужчины появилась улыбка, но в тёмных глазах мелькнула тень расчёта.
— Лукас! — В голосе Хавьера прозвучало что-то слишком радостное, почти театральное. — Ты как раз вовремя. Ужин почти готов, садись. Он отодвинул стул, и в этом жесте было что-то заботливое, отеческое... и в то же время изучающее. Взгляд Хавьера скользнул по лицу юноши, словно считывая каждую эмоцию.
Лукас застыл посреди кухни. В усталом сознании боролись противоречивые чувства: острое желание остаться здесь, в этом тёплом круге света, рядом с мужчиной, которого он... Но что-то в поведении Хавьера настораживало. Слишком удачное совпадение. Слишком идеальный момент.
— Я... — Лукас сжал ремень рюкзака, пытаясь унять дрожь в руках. — Только в душ быстро. Я весь грязный после работы.
Он не мог сказать правду: что боится остаться наедине с Хавьером, боится выдать себя взглядом или неосторожным словом. Что каждая клеточка его тела кричала "останься", а разум твердил "беги".
— Не торопись, — Хавьер повернулся к плите, но Лукас заметил, как напряглись его плечи. — Я подожду.
В этих словах было больше, чем простая вежливость. Обещание. Или угроза?

Хавьер помешал что-то в сковороде, и запах стал ещё более соблазнительным. Он готовил специально для Лукаса, в этом не было сомнений. Но зачем? Внутри что-то болезненно сжалось. Часть его хотела поверить, что это просто доброта. Другая часть та, что научилась выживать, кричала об опасности.
— Лукас, — голос Хавьера стал мягче, почти интимным. — Всё в порядке? Ты выглядишь... встревоженным.
Юноша дёрнулся, словно его поймали за чем-то предосудительным. Хавьер смотрел на него с такой проницательностью, что хотелось спрятаться. И в то же время приблизиться, раствориться в этом взгляде.
— Просто устал, — соврал Лукас, отступая к двери. — Очень устал.
Он почти бежал к лестнице, чувствуя на себе пристальный взгляд Хавьера. В спине горело от этого внимания желанного и пугающего одновременно.

Хавьер остался на кухне, медленно помешивая ужин. На его лице боролись эмоции: раздражение от того, что парень ускользает, нежность к этому упрямому мальчишке, и ещё то, что он не хотел называть своим именем.
План был простым: накормить, разговорить, выяснить, что Лукас знает. Но каждый раз, глядя в эти голубые глаза, полные боли и недоверия, Хавьер чувствовал, как что-то ломается внутри.
Мальчишка влюбился в него, это было очевидно по каждому взгляду, каждому движению. И это делало задачу одновременно проще и невыносимо сложнее.

Когда Лукас вернулся на кухню, Хавьер уже ждал его у накрытого стола. Свет свечей мягко играл на его лице, превращая резкие черты в нечто почти магическое. Лукас на мгновение замер на пороге — мужчина выглядел как персонаж из романтического фильма, слишком красивый для реальности.
— Наконец-то, — тепло улыбнулся Хавьер, поднимаясь навстречу. Он галантно отодвинул стул, и его пальцы на секунду коснулись плеча Лукаса. Прикосновение обожгло сквозь тонкую ткань рубашки.
Лукас опустился на стул, чувствуя, как тревога сжимает желудок стальными тисками. Интимная обстановка, свечи, внимательный взгляд Хавьера — всё это было слишком, слишком похоже на свидание. А он так отчаянно хотел, чтобы это было правдой...
— Попробуй, — Хавьер подвинул к нему тарелку. — Это семейный рецепт моей бабушки. Паэлья с морепродуктами.
Лукас взял вилку дрожащими пальцами. Аромат был божественным, но во рту всё пересохло. Он машинально кивал на слова Хавьера, стараясь не смотреть в эти тёмные глаза, которые, казалось, видели его насквозь. Не заметил, как тот незаметно подлил ему вина — бордовая жидкость плескалась в бокале, отражая язычки пламени.
— Расскажите о себе, Лукас, — голос Хавьера был мягким, обволакивающим, как шёлк. — Чем увлекаетесь помимо учёбы и работы на заводе?
Вопрос прозвучал небрежно, но Лукас уловил в нём что-то ещё. Изучение. Осторожный зондаж. Паранойя? Или интуиция?
— Читаю много, — он сделал большой глоток вина, надеясь, что алкоголь придаст ему смелости. — Больше всего нравится классическая литература. Хемингуэй, Маркес...
— Габриэль Гарсиа Маркес? — глаза Хавьера загорелись неподдельным интересом. — "Сто лет одиночества"?
— Мой любимый роман, — Лукас оживился, забыв о подозрениях. — Эта магическая реальность, способ показать историю через призму мифа...
— Удивительно, — Хавьер наклонился ближе, и Лукас почувствовал его cologne — терпкий, мужественный аромат. — Такая глубина понимания в твоем возрасте...
Щёки Лукаса вспыхнули от комплимента. Он покрутил бокал в руках, незаметно опустошив его до дна.
— А спорт? — продолжил Хавьер, снова наполняя бокал юноши.
— Иногда бегаю по утрам, — Лукас почувствовал, как алкоголь разливается по телу тёплой волной. Язык развязался. — Помогает думать. Особенно когда бегу вдоль набережной на рассвете... А вы? Неужели успеваете при таком плотном графике?
— Стараюсь, — рассмеялся Хавьер, и этот смех был как музыка. — Теннис по выходным, иногда бассейн. Нужно поддерживать форму.
Взгляд Лукаса невольно скользнул по широким плечам мужчины, по сильным рукам. Да уж, форма у него отличная... Он поспешно отвёл глаза, снова потянувшись к бокалу.
Разговор лился легко, как вино в их бокалах. Хавьер искренне наслаждался компанией — юношеской непосредственностью Лукаса, его умными замечаниями о литературе и жизни, тем, как он краснел от каждого комплимента. Первоначальное желание что-то выведать постепенно отступало на второй план, растворяясь в теплоте момента.

"Какой же он очаровательный," — ловил себя на мысли Хавьер, наблюдая, как оживлённо жестикулирует парень, рассказывая о влиянии Борхеса на современную литературу. Глаза Лукаса горели страстью к книгам, губы изгибались в застенчивой улыбке, и что-то болезненно сжималось в груди Хавьера.
Это было неправильно. Он использовал доверие мальчишки, его чувства... Но остановиться не мог.
Внезапно Лукас, уже изрядно подвыпивший, громко хлопнул себя по лбу, чуть не опрокинув бокал.
— Точно! — воскликнул он с пьяным энтузиазмом, глаза блестели. — Совсем забыл, я же хотел вам кое-что показать!
Он резко вскочил, но мир тут же закружился калейдоскопом свечей и теней. Алкоголь ударил в голову, ноги подкосились, и Лукаса повело в сторону стола.
Хавьер молниеносно поднялся и подхватил падающего парня, обхватив за тонкую талию. Лукас упал ему на грудь, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.
Время остановилось.
Хавьер чувствовал каждый вздох Лукаса, тепло его тела, прерывистое дыхание, которое касалось губ тёплыми волнами. Сердце мальчишки колотилось так сильно, что отдавалось в груди самого Хавьера. Глаза Лукаса помутнели от выпитого и скрываемого влечения, но в их потемневших глубинах светились трогательная открытость и ранимая нежность, проникающие в самое сердце. "Господи... он такой молодой, такой красивый…" Хавьер чувствовал, как что-то ломается внутри. Желание защитить смешивалось с желанием обладать, нежность — с жаждой.
Губы Лукаса были так близко... Всего несколько сантиметров...

Лукас первым пришёл в себя, резко отстранившись. Лицо пылало от смущения и ещё чего-то — того, что он отчаянно пытался скрыть.
— Извините, я... — пробормотал он, высвобождаясь из крепких объятий. Кожа всё ещё горела там, где касались руки Хавьера. — Сейчас принесу то, что хотел показать.
Он почти бежал из кухни, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Ещё секунда — и он бы поцеловал Хавьера. Ещё секунда — и он окончательно потерял бы голову.

Хавьер остался стоять посреди кухни, тяжело дыша. Руки дрожали. Он почти... Боже, он почти поцеловал парня. И самое страшное — он хотел этого больше всего на свете.
Через несколько минут Лукас вернулся с листком бумаги. Лицо всё ещё пылало от смущения, но выражение было серьёзным, почти торжественным.
— Я уже несколько недель пытаюсь понять, кто украл те чертежи, — начал он, голос дрожал от волнения и остатков алкогольного опьянения. — Перерыл все возможные источники, проанализировал графики работы, списки пропусков...
Он протянул Хавьеру листок, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Электрический разряд пробежал по коже.
Хавьер развернул листок и увидел три аккуратно выписанных имени. Почерк был старательным, почти детским. Рядом с каждым именем — краткие пометки, временные рамки, предположения.
— Я узнал имена трёх человек, которые могли находиться в здании в ту ночь, — продолжал Лукас, нервно теребя край рубашки. — Связаны ли они между собой, так и не смог выяснить. У вас гораздо больше возможностей всё проверить...
Его голос был полон гордости и надежды. Он хотел помочь, хотел быть полезным, хотел заслужить одобрение...
Хавьер не отрывал взгляда от листка. Некоторые имена были ему знакомы — и это меняло всё. Но вместо торжества от получения ценной информации он чувствовал что-то совсем другое. Что-то горькое и жгучее, что-то похожее на стыд.
Этот парень от чистого сердца помогал ему, доверял ему, а он... Он манипулировал им, использовал его чувства, опаивал вином ради информации. Какой же он мерзавец.
— Спасибо, — голос прозвучал хрипло, почти шёпотом. Хавьер поднял глаза и встретился взглядом с Лукасом. — Это... это больше, чем я мог надеяться.
— Я же обещал вам помочь, — неуверенно улыбнулся Лукас, слегка покачиваясь от выпитого. В его глазах светилась такая искренность, такая преданность... — И я всегда держу слово. Всегда.
Что-то окончательно сломалось в груди Хавьера. Он смотрел на этого прекрасного, доверчивого мальчишку и понимал: дороги назад нет. Он уже слишком глубоко втянулся в эту игру, слишком сильно привязался.
И самое страшное — он больше не был уверен, кто кого использует.

Повисла тишина, густая и звенящая, нарушаемая лишь размеренным тиканьем старинных часов на каминной полке. Каждая секунда растягивалась в вечность. Свечи догорали, воск стекал по подсвечникам, бросая на стены причудливые тени.
Лукас не спешил уходить, словно боялся разрушить хрупкую магию момента. Он задержался у стола, опираясь о его край для устойчивости. Алкоголь ещё гудел в крови, но сознание было удивительно ясным, обострённым. Его взгляд был намагничен к лицу Хавьера каждая линия, каждая тень на этих благородных чертах казались произведением искусства.
— Вы всегда казались мне недосягаемым, — слова сорвались с губ едва слышным шёпотом, как исповедь. — Словно из другого мира. Красивого, идеального мира, куда таким, как я, вход заказан.
В его голосе звучала такая боль, такое самоуничижение, что Хавьер почувствовал, как сердце сжимается в груди. Мальчишка действительно считал себя недостойным...
Рука Лукаса медленно, неуверенно потянулась к лицу Хавьера. Движение было робким, почти благоговейным, словно он прикасался к священной реликвии. Пальцы дрожали в паре сантиметров от щеки, и Хавьер почувствовал тепло этого почти прикосновения. В последний момент Лукас отдёрнул ладонь, словно обжегшись.
— Я... — он сглотнул, щёки пылали алым огнём смущения. Глаза блестели от невысказанного желания и страха. — Я очень хочу вас поцеловать.
Признание прозвучало как молитва и проклятие одновременно.

Хавьер шумно сглотнул, чувствуя, как пропускает удар сердце, как кровь бешено стучит в висках. Время остановилось. "Это неправильно. Он пьян, не понимает до конца, что говорит. Я должен остановить это, быть взрослым, ответственным..." Голос разума кричал об опасности, о неэтичности происходящего. Но тело предательски застыло, не слушаясь приказов сознания.
Лукас сделал неуверенный шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Воздух наэлектризовался от близости. Хавьер чувствовал запах его кожи чистый, юношеский, с лёгкими нотками того мыла, которым он пользовался. Дыхание Лукаса касалось его лица тёплыми волнами.
— Остановите меня, — прошептал Лукас, и в его голосе была мольба. — Если не хотите... остановите меня сейчас.
Но Хавьер молчал, парализованный собственными противоречиями.
Глаза Лукаса медленно закрылись, тёмные ресницы легли тенью на покрасневшие щёки. Он наклонился ближе, и его губы осторожно, робко коснулись губ Хавьера.
Поцелуй получился невероятно нежным едва заметное прикосновение, лёгкое как дуновение весеннего ветерка, робкое как первый снег. Но в этой застенчивой нежности было столько искренности, столько незащищённой любви, что у Хавьера подкосились ноги. Губы Лукаса были мягкими и тёплыми, слегка отдавали вином и чем-то сладким, может быть, десертом, а может быть, просто юностью.
Это длилось всего мгновение, но которое изменило всё.

Лукас медленно отстранился, словно просыпаясь от сна. Он открыл глаза и посмотрел на Хавьера с такой надеждой и одновременно такой тревогой, что хотелось обнять его и никогда не отпускать. Или убежать куда глаза глядят.
Хавьер стоял как статуя, борясь с ураганом эмоций внутри. На лице нельзя было прочесть ни одной эмоции, он научился контролировать себя слишком хорошо. Но внутри всё горело и рушилось.
Секунды тишины казались часами.
— Вам не понравилось? — голос Лукаса дрогнул, в нём прозвучало такое разочарование, такая боль, что Хавьер почувствовал физическую боль в груди. — Я... я понимаю. Конечно, понимаю. Кто я такой, чтобы...
Он опустил голову, и Хавьер увидел, как дрожат его плечи. Мальчишка пытался сдержать слёзы.
Хавьер молчал, ведя внутри безжалостную войну с самим собой. Разум твердил о благоразумии, напоминал о разнице в возрасте, о том, что парень пьян и не контролирует себя полностью, о том, что он использует ситуацию. Но сердце кричало о другом, о том, как прекрасен этот мальчишка, как искренни его чувства, как давно он сам не испытывал ничего подобного.
Молчание затягивалось, и Лукас воспринял его как приговор.
— Простите, — голос срывался, слова еле слышно. — Я не должен был... Я переступил границы. Вы были добры ко мне, а я...
Он тяжело вздохнул, плечи поникли ещё больше. Во всей его фигуре читалось отчаяние человека, который понял, что совершил непоправимую ошибку. Он развернулся к двери, делая неуверенный шаг к выходу.
— Я уйду. Завтра утром... я... Не хочу доставлять вам неудобства...

Что-то оборвалось внутри Хавьера при этих словах. Представить, что Лукас уйдёт, что он больше не увидит эти светлые глаза, эту застенчивую улыбку... Все благоразумные доводы рассыпались в прах при виде этой поникшей фигуры, при мысли о том, что мальчишка уйдёт с убеждением, что он ему неприятен.
— Лукас, — имя сорвалось с губ хрипло, почти болезненно.
Юноша замер, не оборачиваясь.
— Не уходи.
Хавьер резко шагнул вперёд, преодолев расстояние в два шага. Его руки обхватили Лукаса за плечи, развернули к себе. Тёмные глаза широко распахнулись от удивления, губы приоткрылись в немом вопросе.
Не давая времени на размышления, не позволяя разуму взять верх, Хавьер притянул парня к себе и жадно, отчаянно впился в его губы.
Этот поцелуй был полной противоположностью первому.
Если тот был робким признанием, то этот страстным ответом. Если тот был вопросом, то этот утверждением. Хавьер целовал его так, словно пытался передать всё то, что не мог сказать словами. Всё своё желание, всю накопившуюся за месяцы нежность, всю боль от осознания собственной подлости.
Его губы двигались требовательно, властно, пожирая сладость юных губ Лукаса. Одна рука легла на затылок парня, пальцы зарылись в мягкие волосы, другая притянула его ближе за талию. Между их телами не осталось ни миллиметра свободного пространства.
Лукас замер от шока на мгновение, а потом растаял в объятиях, отвечая на поцелуй с такой страстью, которую в нём трудно было заподозрить. Его руки неуверенно легли на грудь Хавьера, чувствуя через рубашку жар кожи, бешеный стук сердца.
Они целовались так, словно мир вокруг перестал существовать. Словно этот момент был единственным, что имело значение. Хавьер чувствовал, как последние остатки самоконтроля покидают его. Вкус Лукаса был опьяняющим сладким, чистым, с лёгкой горчинкой вина. Он был молодым и страстным, искренним в своём желании, и это сводило с ума.

Когда они, наконец, оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Лукас смотрел на него широко распахнутыми глазами, губы покраснели и припухли от поцелуев. В его взгляде было столько обожания, столько счастливого недоверия, что Хавьер почувствовал укол совести.
— Хавьер, — имя прозвучало как благословение, как молитва.
Вместо ответа Хавьер притянул его лоб к своему, глядя в эти тёмные, сияющие глаза. Между ними висели тысячи невысказанных слов, но сейчас они были не нужны. Достаточно было этой близости, этого тепла, этого момента, когда время остановилось.
— Поздно уже, — хрипло произнёс Хавьер, его голос звучал незнакомо. — Тебе нужно отдохнуть.
Лукас кивнул, не отводя взгляда. В его глазах читалось понимание — что произошло нечто важное, что изменило всё между ними. Но пока хватало и этого.
— Спокойной ночи, — прошептал он, и в этих простых словах было столько нежности.
Хавьер проводил его взглядом, пока тот не исчез на лестнице. Только тогда он позволил себе опуститься на стул, закрыв лицо руками.
Что он наделал? И почему это было так правильно и так неправильно одновременно?
Свечи догорели окончательно, погрузив кухню в темноту. Но что-то внутри Хавьера всё ещё горело ярким пламенем.