Скоро придёт то, что нельзя будет остановить!

Пещера оказалась больше, чем они ожидали. Вход в неё не был создан руками человека, трещина в скале открывалась под корнями вековых деревьев, как пасть дикого зверя. Ступив внутрь, воины ощутили, как воздух стал тяжелее. Казалось, сама земля давит на плечи. Факелы вырывали из темноты каменные стены, покрытые резьбой. Древние символы... не руны, не письмена, а нечто иное, из иных времён. Их глаза не могли полностью разобрать смысл этих знаков, но душа чувствовала их значимость.

Внутри пещеры было три зала. Первый был хранилищем разных драгоценностей. В сундуках, висевших на бронзовых цепях, воины нашли украшения привезённые дугурами с юга, из земель, куда викинги не добирались. Амулеты, кольца, бусы из янтаря с застывшими в них каплями крови, фибулы в форме орлиных когтей, серьги сверкавшие алым гранатом. Эти вещи не несли в себе зла, но каждая была насыщена историей, в них жила память.

Ингрид выбрала для себя ожерелье с янтарными бусинами, каждый шарик внутри скрывал крошечного паука. Моди снял с каменной руки статуи серебряный браслет с гравировкой двух сплетённых змей. Варди забрал из этого зала ожерелье из волчьих зубов, оправленных в бронзу.

Фолки прошел вдоль стен, касаясь пальцами древних резных знаков. Его глаза блестели, словно он слышал голоса говорившие с ним одним. Он не брал драгоценностей. Лишь уселся в углу шепча слова, которые никто не понимал, и тихо смеялся, пока другие складывали трофеи.

— Берите, что душе угодно, — сказал Фолки, глядя на Хродгейра. — Это не проклято.

Во втором зале в сундуках хранились алтарные предметы. Кубки из золота и яшмы, чаши и жертвенные ножи. Щиты с геральдическими знаками, которые давно уже не встречались в северных землях. Мечи, рукояти которых были инкрустированны ониксом. Здесь викинги брали всё, что можно было унести, каждый знал — за пределами пещеры эти трофеи будут иметь силу и цену.

В третьем зале было пусто, если не считать одного предмета. На постаменте из китовой кости лежал круглый диск, размером с мужскую ладонь. Чёрный, словно ночь перед зимним солнцестоянием, обсидиановый диск, а по краю золотая резьба, очень тонкая, как паутина. Он был похож на солнце затянутое тенью.

Именно к нему подошёл Хродгейр. Он стоял, глядя на диск, пока остальные грузили тюки, складывали трофеи в мешки из кожи, завязывали их на плечах. Что-то в этом предмете отзывалось в его груди. Не страх, нет. Что-то... иное. Тянущее, холодное, незримое. Рука сама легла на диск, поверхность была гладкой, но под пальцами пульсировала невидимая жизнь.

— Это моё, — властно сказал конунг.

Никто не спорил. Никто и не захотел к нему прикасаться.

От того, что начавшаяся накануне резня закончилась только к утру, весь день они мародёрствовали по деревне. Жгли то, что не было сожжено, добивали раненых, перед этим насилуя. С пепелища, оставшегося от поселения дугуров, викинги вышли только к вечеру.

Обратный путь был тяжёл. Не из-за усталости, а из-за тяжести трофеев. Походные мешки скрипели под весом золота и серебра, украшений, щитов, амулетов. Ремни тюков врезались в плечи, но никто не жаловался. Они шли сквозь лес держась друг за другом, как волчья стая. Ингрид шла замыкающей, следя, чтобы никто не отстал.

Ночь провели в лагере на берегу ручья, огонь не разжигали, питались всухомятку вяленым мясом и сухими лепёшками. Драгоценности лежали в мешках, но никто не открывал их без нужды. Все знали из этого похода вернуться с трофеями значит победить.

Утром они снова пошли, и когда к полудню вышли к деревне, лица их были усталые, но глаза сияли блеском победы.

***

Старики били в барабаны из китовой кожи. Женщины вынесли чаши с мёдом. Дети тянулись за амулетами, которые воины им протягивали. У большого костра закололи быка, кровь стекала на священный камень. Старейшина Вийро воздел руки к небу:

— За тех, кто идёт вперёд! За тех, кто несёт честь племени!

Пир продолжался до глубокой ночи. Мёд лился, мясо жарилось на вертелах, женщины пели древние песни. Хродгейр сидел у огня, глядя на тот самый диск из обсидиана. Он не выпускал его из рук. Иногда взгляд цеплялся за узоры на поверхности, и тогда мир вокруг будто затягивался дымкой.

Вино лилось, жир капал на камни, смеялись, пели, но над всем этим стоял тихий шелест, почти незаметный. То был шёпот,
его слышал только он.

Когда ночь склонилась к рассвету Хродгейр так и не сомкнул глаз.

***

Ночь была густая, как смола, и луна не выглядывала из-за облаков. Сиф спала беспокойно, ворочаясь на шерстяной подстилке в хозяйской спальне длинного дома. Снаружи стучал по крыше мелкий дождь, ветер касался стен, как чужие пальцы. Ей снился сон:

«Она стояла на берегу моря чёрного цвета. Не того, что шумит у их деревни, а иного... без волн, без чаек, без жизни. Берег был из пепла, и босые ноги Сиф тонули в нём, словно в костной муке.

Перед ней вода, тёмная, как воронье крыло. Но она не чувствовала страха, ей нужно было войти. Сиф шагнула вперёд, вода была ледяной, но это не остановило её. Жена конунга шла, пока не скрылось лицо, пока не скрылись волосы, пока не осталась только беззвучная глубина.

Здесь был другой мир. Вода не давила, дыхание было не нужно, в глазах не резало солью. Она увидела скалы, нависшие, как клыки зверя, а в их расщелинах шевелилось что-то живое и тёмное, будто грани вороньих крыльев. И там, в центре мрака, женщина увидела Хродгейра.

Он стоял на дне, как стоял в жизни прямо, руки по швам, лицо спокойно. Но его шею обвивало что-то тёмное. Это был не канат, не змей, а было это чистое зло. Оно не имело формы, но обвилось вокруг него, как ночной туман, и сжимало горло. Глаза конунга были открыты, но в них отражался не мир, а пустота. Из его рта выходили пузырьки воздуха, которые превращались в чёрных воронов, уносящихся вверх.

Сиф хотела шагнуть ближе, но ноги не двигались, что-то держало её. Тогда она увидела диск. он лежал рядом с мужем, чуть в стороне, прямо на чёрном песке. Обсидиановый круг светился изнутри тусклым огнём, и из его резных линий тянулись тонкие чёрные нити, они шли к рукам, к груди, к шее Хродгейра. И было понятно — диск держит его.

Сиф открыла рот, чтобы крикнуть, но вода вошла ей в горло. Она хотела вырваться, но вместо рук почувствовала плавники, вместо ног чешуйчатый хвост. Её плоть становилась чем-то другим.

В этот момент тьма под водой зашевелилась. Один из воронов не поднялся вверх, а пролетел мимо её лица, глаз его был алым, как зарево пожара.

— Скоро, — просипел ворон. — Скоро придёт то, что нельзя будет остановить!»

Сиф металась во сне. Лицо её было мокрым, руки стискивали одеяло, словно это был меч. Тогда тонкие пальцы коснулись её плеча.

— Мама… — прошептала Астрид. — Проснись.

Сиф распахнула глаза. Тёмные балки потолка висели над ней, в окне была ночь.

— Тебе снился дурной сон? — обеспокоенно глядя на неё, спросила дочь.

Сиф села, глядя в угол, где висели её бусы и амулеты.

— Это был не просто сон, — прошептала она. — Это был знак. Надо готовиться.

Она сжала плечо Астрид, затем обняла её и долго не отпускала.

Ранним утром Сиф стояла на пристани, она торопилась отправить кнорр* на Эзель.

— Быстро! В путь! — сказала она, подняв руку. — Пусть воины на Эзеле узнают, что враг идёт к нашим берегам! Брокен, тебе придётся взять только своих сыновей, остальные нужны здесь.

Старый лодочник Брокен повёл судно в море. Весла заскрипели, и тёмная вода сомкнулась за кормой.

* Кнорр (др.-сканд. *knǫrr*) — торговое судно викингов.

***

Пока Хродгейр Твёрдорукий со своими воинами был на Эзеле, Каупанг оставался под защитой тех, кого враги обычно недооценивают. Но это было их ошибкой.

Ярл Освальд Жестокий ждал этого момента давно. Он знал, что Хродгейр повёл лучшие силы за море. Он следил за вестями и знал, что тот задерживается в походе.

Вот уже долгие пять лет конунг со своими лучшими воинами оставался на Эзеле. И Освальд решил — настал его час ударить по Каупангу, когда он беззащитен, а его жители подавлены таким долгим отсутствием своих защитников.

— Бей тогда, когда щиты сняты со стен, — говорил он своим людям. — Бери, что можешь унести, остальное жги.

Его драккары пришли под покровом тумана. Весла не плескали воду, корабли скользили, как змеи. Освальд высадился с тремя сотнями бойцов. Волчьи шкуры на плечах, щиты красные, мечи наточены. Он думал застать Каупанг во сне.

Но город не спал.

Когда на горизонте показались паруса Освальда, Сиф Мудрая великая воительница, уже знала что грядёт беда. Сон о чёрной воде и костная мука был знаком, и она его поняла.

Сиф стояла на валу, глядя на врага.

Её доспехи были не обычны для женщины, но эта воительница и не была обычной. На плечах черепахообразные фибулы, но между ними ремень для меча, а не бусы. Щит круглый, с серебряной каймой. Меч длинный, с рукоятью в виде ворона. Кольчужный капюшон закрывал волосы, заплетённые в узел.

За спиной у Сиф были её щитницы. Это был отряд воительниц, который она собрала за многие годы. Она помнила, как это было.

Гунхильда Соколиный Глаз пришла к ней первой, раньше она была охотницей, лучницей с лёгкой рукой. Однажды в лесу Гунхильда застрелила медведя с такого расстояния, что мужчины думали — это дело богов.

Фрейя Серебряный Клинок когда-то торговала тканями, но взяла в руки два коротких меча после того, как ярл с юга убил её брата, которого она вырастила после смерти родителей. Теперь её клинки плясали в бою, как молнии по небу.

Ауд Торова Длань, дочь кузнеца. Её руки знали молот с детства. Она не носила меч, её оружием был боевой молот, тяжёлый, как судьба.

Рагнхильд Волчья Кровь была изгнанницей, пришедшей с далёкого фьорда, где мужчины не принимали женщин в бой. Она пришла к Сиф, когда узнала что та собирает отряд воительниц, и сказала:

— Пусть другие прядут шерсть. Я буду прясть смерти.

Так и стала Рагнхильд её сестрой по оружию.

Их было два десятка — «Щитницы Бьёркхейма». Каждая знала своё дело. Каждая присягнула защищать Каупанг, даже если падут все мужчины.

Когда корабли Освальда подошли с моря к стенам Каупанга, ночь была густая, как смола. Но факелов было столько, что на стенах города стало светло, как днём. Аларик зажёг сигнальные огни, их заметили соседи из близких селений, и вскоре к городу подтянулись мужчины с оружием. Они встали рядом со Щитницами Бьёркхейма.

— Освальд! — крикнула Сиф, и голос её был, как звон колокола. — Каупанг не ждёт пощады от тебя, и не даст её тебе!

Из тумана донёсся хриплый смех.

— Женщины защищают город? — прокричал Освальд и развязно засмеялся. — Тогда это будет лёгкая победа!

Но он ошибался. И это была не единственная его ошибка, он уже накануне начал праздновать лёгкое завоевание Каупанга и велел воинам называть себя конунгом. Возлияния продолжались почти до утра, а потом они отправились на лёгкое, как им казалось, завоевание.

После высадки на берег Освальд повёл своих людей к воротам, щиты его бойцов глухо стучали о землю. Первый натиск был яростным. Но на стенах уже стояла Гунхильда, её первая стрела вошла в горло волчьему воину, вторая в глаз тому, кто нёс смоляную бочку.

Фрейя и те, кто стояли с ней, метнули вниз горящие факелы. Щиты врагов вспыхнули, как сухая хвоя.

Освальд понял, что через ворота не пробьётся. Он повёл отряд к восточной стене, где защита казалась слабее. Но там их уже поджидала Ауд с небольшим отрядом защитников. Они спустились через тайный лаз и встретили врага у стен города. Её молот вздымался и падал, как молот Тора, каждый удар ломал кости, разбивал черепа.

Сиф командовала защитникам:

— Держим линию! Держим! За Каупанг!

Дети конунга тоже были в бою. Асгейр стоял на стене с луком, лицо его было сосредоточенным, взгляд  острым. Астрид держалась рядом с матерью, меч в руке, щит перед грудью. Аларик бегал с ведром воды, подавал стрелы, таскал камни для бросков.

За время отсутствия Хродгейра его дети выросли. Асгейру было уже почти восемнадцать, Астрид  пятнадцать, Аларику тринадцать. Их силы и ловкость стали заметны. Они больше не были детьми, а воинами.

Это был бой рода, бой за землю и за кровь.

Вторая волна врагов пошла на рассвете.

Освальд не сдавался, он поджёг крыши крайних домов, надеясь дымом выбить защитников. Но тут сама природа встала на сторону Каупанга, поднялся сильный ветер и унёс дым в сторону врагов.

Сиф подняла меч, и закричала:

— За мной! Открыть ворота! Боги с нами!

Щитницы Бьёркхейма пошли на вылазку.

Фрейя двигалась, как молния, она резала врагов двумя клинками. Гунхильда стреляла почти в упор, одна за другой её стрелы находили шею, сердце, глаз. Ауд била и крошила молотом, сметая троих за раз. Рагнхильд смеялась, рубя направо и налево, её косы были в крови.

— Сегодня вороны будут сыты! — кричала она.

Освальд увидел, что его люди дрогнули. Некоторые бросили щиты и побежали к лодкам. Но там их встречали Асгейр и молодые воины с копьями и камнями. Астрид срубила врага, который пытался ударить мать со спины. Её меч с хрустом вошёл под его рёбра, она не дрогнула.

Аларик поднял меч павшего врага.

— За Каупанг! За отца! За мать!

Победа была полной. Когда последний враг пал, солнце уже стояло высоко. Трупы врагов лежали в грязи, щиты их были поломаны, мечи брошены. Воительницы стояли, опираясь на оружие. Сиф смотрела на поле боя. Кровь стекала по лбу, но её глаза были ясными.

— Пусть вороны насытятся, — сказала она. — А мы будем жить.

Освальд Жестокий пал у стен Каупанга. Гунхильда пустила в него последнюю стрелу прямо в сердце. Тело его бросили в море, чтобы волны знали, кого носит вода.

После боя щитницы вымыли оружие, сняли с павших врагов кольца, щиты, мечи. Это был не просто бой, это была песнь о чести.

Сиф обняла своих детей.

— Сегодня вы были достойны своего отца, — сказала она. — Но больше всего, своего рода.

В тот вечер в Каупанге пировали и приносили жертвы богам. Резали чёрного петуха на алтаре Тора, приносили мёд в дар Фрейе. А потом зажгли костры на берегу, чтобы показать всем: Каупанг стоит, он жив.

***

Когда бой закончился, Астрид стояла у стены, сжимая меч так крепко, что побелели пальцы. Ветер шевелил, пропитанные дымом, пряди её волос. Щит на плече был рассечён, руки дрожали, но не от страха, а от восторга — это была её первая битва с врагом. Она не позволила себе сломаться на поле боя, она достойная дочь своей матери.

Сквозь людской шум, скрип щитов, стоны раненых, она пробралась в длинный дом. Дверь заскрипела, тёплый воздух, пахнущий деревом и травами, обнял её.

Астрид прошла за перегородку, где было только её место, там она могла уединиться от посторонних глаз. Она сбросила на пол щит и он развалился, как гнилая ветка. Кольчужный капюшон скользнул с её головы, тёмные от пота и крови волосы прилипли к вискам. Кровь была на всём теле: на шее, руках, ногах.

В полумраке помещения девушка почувствовала, что на неё кто-то смотрит. Это была Эйр, она ждала сидя в углу. Её тёмные волосы падали на плечи, глаза блестели, как лесные озёра в предрассветной дымке. Она встала, тихо подошла ближе и дрогнувшим голосом прошептала:

— Ты пришла...

— А куда бы я делась? — устало бросила Астрид, пытаясь снять липкий от крови плащ.

— Я боялась, — тихо сказала Эйр. — За тебя.

— Не надо, — Астрид отвернулась, но Эйр подошла ближе.

— Стой, — прошептала она. — Дай мне смыть с тебя кровь.

— Не нужно. Я сама. Я не ребёнок.

— Но я тоже не ребёнок… Астрид.

— Я сама, — хрипло бросила Астрид, пытаясь расстегнуть кожаный ремень, но пальцы не слушались.

— Позволь, — прошептала Эйр, её голос дрогнул, но она не отвела взгляда.

Астрид не ответила, стояла стиснув зубы.

Эйр осторожно взяла в руки ремень, расстегнула его, скинула окровавленный плащ на пол. Потом подняла руки к шнуровке на рубахе. Ткань, пропитанная потом и кровью, прилипла к телу Астрид. Она вздрогнула, когда тонкие пальцы Эйр скользнули по её шее.

— Я хочу это сделать, — шепнула Эйр. — Можно?

Астрид закрыла глаза. Она позволила.

Шнуровка поддалась, и рубаха скользнула с плечь, оголяя кожу. Эйр стянула её осторожно, чтобы не ранить там, где кровь уже засохла.  Когда рубаха упала на пол, Астрид стояла обнажённой, дыхание у неё сбилось.

Она смотрела на стену, будто старалась не замечать прикосновений, но мышцы её дрожали. Тело её было крепким, но в этом не было грубости. Плечи широкие, высокая, упругая девичья грудь, узкая талия и крепкие бёдра. На коже шрамы, память о тренировках наравне с мужчинами: тонкая полоса на боку, почти незаметная зарубка под ребром, свежая ссадина на ключице. Но между этими следами были гладкие участки, там кожа оставалась нежной, как весенний лёд, только слегка тронутая загаром.

Тонкие руки Эйр держали тряпицу, а у ног стояло деревянное корыто, полное тёплой воды от которой поднимался едва заметный пар.

Грудь Астрид вздымалась с каждым вдохом. Соски были чуть затвердевшими от холода, от стыда или от того, чего она сама не могла объяснить. Эйр намочила ткань в тёплой воде, отжала. Провела по плечу Астрид аккуратно, нежно. По телу потекли капли воды. Ловя отблески огня из очага, они скатывались по груди, по линии талии к животу. Живот был крепкий, но не грубый, мышцы под кожей дрожали, то сжимаясь, то расслабляясь.

Эйр не могла оторвать взгляда.

Кожа под её пальцами вспыхнула огнём. Это было не то, к чему Астрид привыкла. Не боль после боя, не холод клинка, это было тепло. Тепло, которого она боялась больше любой раны.

— Эйр… — прошептала она, почти беззвучно.

— Тсс, — отозвалась та. — Ничего не говори.

Рука Эйр, с тёплой, влажной тряпицей, продолжала скользить по коже Астрид, смывая кровь и усталость. Пальчиками другой руки она ловила капли, стекавшие по груди. Она смотрела как они задерживаются на сосках, словно роса на лепестках, а потом, потревоженные дыханием, скользят вниз.

Мир снаружи... бой, дым, смерть... всё растворилось.

Остались только две девушки, две души, впервые столкнувшиеся с тем, что больше страха и выше отваги.

— Эйр… — голос сорвался. — Ты не знаешь, что ты делаешь.

— Знаю, — прошептала Эйр, глядя в глаза. — Я люблю тебя, давно. И сегодня я чуть не потеряла тебя.

Девушка приблизилась, её губы едва коснулись шеи Астрид, как прикосновение ветра, но от этого кожа вспыхнула, тепло разлилось внутри, затопило всё тело.

Астрид сжала пальцами тёмные волосы Эйр, прижала к себе, почувствовала, как их дыхание смешалось. Она больше не боролась, мир за стенами дома мог подождать. Всё могло подождать...

Только они были сейчас. Тёплая вода, влажная кожа, дрожь под пальцами. И всё, что копилось между ними, вырвалось наружу.

Астрид чувствовала, как тепло от ладоней Эйр проникает под кожу. Её дыхание становилось всё более резким, сердце колотилось в висках.

— Эйр, — выдохнула она. — Мы не должны…

— Должны, — перебила Эйр, не давая договорить. — Потому что мы живы. Потому что ты вернулась.

Пальцы Эйр легли на живот Астрид, горячие, дрожащие, но уверенные. Они скользнули выше, к груди, обвели ладонью, чуть сжали. Губы, обжигая дыханием, нашли сосок, потом его коснулся язык.

Астрид запрокинула голову, грудь её дрожала в ладони Эйр. Она чувствовала, как тело само откликается на ласки. Тает, ломается, будто после долгого холода, наконец, опускается в тепло.

Эйр блаженно улыбалась чувствуя как её любимая перестаёт сопротивляться.

— Ты сильная, — шептала она. — И мне не страшно. Я хочу тебя всю.

Её пальцы спустились по спине и сжали мускулистые ягодицы. А затем, обогнув изящную линию талии, скользнули вниз по животу, немного поплутали в волосках и коснулись сокровенного. От чего Астрид вздрогнула всем телом, вцепилась в волосы Эйр, но не оттолкнула. Наоборот, притянула ближе.

— Чёрт тебя побери, девчонка... — выдохнула она сквозь зубы.

Пальцы нашли то, что искали, тёплая влага под ладонью, пульс под кожей. Астрид выгнулась, как струна. Увлекая любимую за собой, захватила губами плечо Эйр, прикусила, но не сильно, просто чтобы не застонать в голос. Но стон всё-таки вырвался.

Эйр не останавливалась.

Она ласкала неумело, с напором. Но с нежностью от которой дрожит всё внутри. Она водила пальчиками, чувствуя, как Астрид раскрывается от их касаний, как её дыхание становится всё короче, как мышцы живота вздрагивают.

Астрид сдалась.

Она прижала Эйр к себе, губами нашла её рот, впилась поцелуем, который уже не был нежным. Это было требование, голод.

Астрид задрала юбки Эйр, и скользнула рукой между ног. Нетерпеливо раздвинув их и погладив нежную кожу с внутренней стороны, она с силой вторглась в лоно Эйр, заставив ту застонать в ответ. Они двигались вместе, в унисон, ритмично, всё быстрее, как волны о берег. До тех пор, пока мир не рассыпался искрами за закрытыми глазами.

Когда стоны стихли, а дыхание восстановилось, они легли на соломенную подстилку покрытую сукном. Под овечьей шкурой их тела переплелись бедро к бедру, живот к животу.

Астрид, перебирая пальцами волосы Эйр, прошептала:

— Ты меня сломала.

— Нет, — ответила Эйр, касаясь губами её шеи. — Я тебя спасла.

А за окнами всё ещё был мир, где завтра опять придётся брать в руки меч.

Но не сейчас.

Сейчас только кожа к коже, дыхание к дыханию, сердце к сердцу.