Бой или резня?

Ранним утром низкое небо цвета оленьей кожи нависло над поселением, а холод пронзал пальцы как иглы. Туман полз между домами, словно духи предков пришли взглянуть на тех, кто уходит вглубь острова, туда, где гнездится тьма уносящая жизни.

На краю деревни, у каменного круга, собрались все. Старики в мехах и с пеплом в бородах. Женщины с плотно сжатыми губами, держащие детей за плечи. Юноши, те, что ещё не удостоились щита, но мечтали об этом.

Отряд стоял перед ними, в полной тишине с Хродгейром Твёрдоруким во главе. Его огромная фигура словно высечена из камня. Он не говорил. В словах не было нужды, всё было сказано раньше за столом, у огня.

Старейшина Вийро вышел вперёд, опираясь на резной посох.

— Вы идёте туда, куда даже звери не решаются ходить. Но в ваших венах течёт море, и вы те, кто не склоняется ни перед страхом, ни перед смертью. Пусть Один взглянет на вас с высоты и скажет: "Вот идут мои люди".

Он положил руку на плечо Хродгейра. Тот кивнул. Без пафоса, как воин воину.

Матери подошли ближе. Не плача, но крепко сжимая амулеты: какие-то в виде волка, какие-то в виде молота Тора. Руки Ингрид коснулась пожилая женщина с глубокой бороздой на лбу, она вложила в её руку кожаный ремешок:

— Верни, если сможешь. А если нет, пусть он будет с тобой на пути к Вальхалле.

Дети не шумели. Им объяснили, что значит уходить воевать со злом. Один мальчик, лет восьми, подал Моди небольшой резной нож.

— Это мой. Но ты будешь лучше с ним управляться.

Моди молча кивнул, спрятал нож за пояс, улыбаться не стал.

В этот момент ворон сел на крышу ближайшего дома. Старейшины посмотрели друг на друга — это был знак. Никто не произнёс ни слова, но все поняли, Один здесь.

Хродгейр поднял руку.

— Пора.

Они не уходили торжественно, просто пошли. Как шли раньше в походы, на бой, на северные штормы. Но на этот раз в тишине было что-то иное, плотное, как кожа щита. Но это было не про страх, а про долг.

Жители стояли до тех пор, пока отряд не исчез в лесу. Лишь тогда заговорили женщины. Лишь тогда ворон улетел.

Туман начал сползать с верхушек пихт, будто сам Эзель, суровый и древний, решил показать своё лицо. Пихты в здешнем лесу были исполинские, прямые, как копья великанов, и казалось, будто они пронзают саму серую вуаль дымки. Ветки не шелохнулись, ветер здесь не жил. Только шорох шагов, дыхание людей и слабые всплески моря слева, как постоянное напоминание о том, где край земли.

Они разделились на два отряда, но шагали как один. Во главе первого конунг Хродгейр Твёрдорукий, в шлеме испещрённом рунами. Во главе второго ярл Варди, его плащ, застёгнутый фибулой, становился тяжёлым от влажности густого тумана. Ингрид шла с прямой спиной и пронзительным взглядом. Её туника охряного цвета едва видна из-под шерстяного hangaroc'а*. На плечах бронзовые броши, между ними амулеты. Пояс туго затянут, на нём нож и мешочек с волчьими клыками. В руке круглый щит, за спиной топор и меч.
Капюшон спущен, коса заплетена в узел, а лицо упрямое, как штормовое море.

Не просто жена, а воительница, носившая оружие выточенное для мужчины, и носящая имя, которое мужчины не забывали. А когда она шла в бой в её глазах была сталь, в походке воля, в руке топор, не раз видевший вражью плоть.

*Hangaroc — староскандинавское слово (в немецких текстах — hangerock) в буквальном переводе «подвешенная юбка» или «подвесное платье». Верхняя безрукавная одежда защищающая основное платье. Прямого или клинчатого кроя, средней длины (до икр). Плечевые лямки застёгивались на груди или плечах с помощью овальных (черепахообразных) брошей. Между ними часто висела связка бус или амулетов.

Бранд и Лейв двое, как один, в шерстяных туниках и тугих обмотках. С широкими поясами, на которых висят ножи. Плащи застёгнуты фибулами в виде зверей, у младшего волк, у старшего медведь. Их им вручил конунг, при посвящении. На головах шлемы, как у Хродгейра. На шее торк с рунами. В руках щиты, за спинами мечи. Они готовы к битве, к славе, к смерти. Неукротимые, широкоплечие, с лицами тех, кто не ищет славы. Она сама их находит.

Фолки шагал по мшистым тропам Эзельского леса в потёртой серо-зелёной тунике и тёмном плаще с капюшоном, с растрёпанными волосами и неровной бородой, будто сам лес его одел. Его лицо испачкано чёрными полосами, похожими на слёзы, а ярко-голубые глаза сверкают безумием и восторгом. На шее и запястьях нарисованы угольные руны, а за спиной болтается мешок с резцами, словно даже в походе он ищет дерево для нового корабля. Он идёт впереди, как будто ведомый духами деревьев. Его глаза широко распахнуты от экстатического восприятия мира. На лице Фолки  узнаваемая ухмылка, будто он единственный понимает весь смысл этой странной вылазки. 

Воины идут молча, лишь иногда хрустят ветви под ногами. На их шлемах блестит влага утреннего тумана. Фолки на ходу переговаривается с воображаемыми богами, шепча заклинания и едва сдерживая хихиканье.

Моди и Матс младшие, но не слабые. Первый с горячей кровью, второй с холодным умом. Близнецы всегда рядом, всегда неразлучны.

Два отряда — воины, пришедшие с северных берегов, и те, кто вырос под тенью этих самых пихт, идут плечом к плечу, в тумане, что уже скрывал землю позади и небо.

Они шли по краю леса, вдоль моря, где волны тихо бились о камни, будто сами понимали, что не стоит шуметь. Пихты не скрипели, но в их молчании было напоминание — они помнят всё, кто ходил, кто умирал, кто предавал, кто звал духов.

— Туман — это знак, — глухо сказал Варди. — Он не бывает просто так. Старики говорили: когда земля дышит через туман, она зовёт защитников или предупреждает.

— Тогда мы пришли вовремя, — ответил Хродгейр. Его голос звучал, как шаг по льду — ровный и тяжёлый.

— Небо скрылось, — добавила Ингрид, глядя вверх. — Значит, вниз смотрят другие глаза.

Они шли всё дальше, и туман будто рассеивался вокруг них, уступая путь, но не отпуская. Пихты становились выше, их тени гуще. Лес ещё не был враждебен, но теперь он знал их имена.

Время близилось к полудню, когда они увидели первое поселение. Скорее то, что от него осталось. Хижины будто разорваны изнутри. Двери открыты, очаги мертвы. Над входом в одно из жилищ знаки, выжженные в древесине. Это были не руны, не человеческой рукой созданные.

Внутри ни тел, ни крови, ни звука. Лишь одна деревянная кукла с глазами из белёсого камня, застывшая в углу. Ингрид разрубила её не задумываясь. Камни в глазах раскололись, и оттуда вырвался стон. Что-то живое, что-то, что бежало прочь от света.

— Они не просто мертвы, — тихо сказал Хродгейр. — Они забраны кем-то. Идём дальше.

Они шли почти без слов. Лес становился плотнее. Деревья будто гнулись внутрь, словно пытались спрятать что-то или удержать. Воздух менялся, был в нём привкус не дыма, не гнили… Что-то металлическое, тяжелое, но слишком живое.

В середине дня вышли на тропу, ведущую к деревне Кальдвирк. Здесь жили родичи, отдалённые братья прибрежных житей. В своё время они вместе охотились на белугу в северных льдах и торговали янтарём. В последний раз из Кальдвирка приходил гонец месяц назад, с вестью полной тревоги. Так говорили старейшины прибрежных. Теперь тишина.

Когда отряд Хродгейра вышел к деревне, не было ни дыма, ни звуков, только неподвижность. Дома стояли целыми, но окна зияли пустотой. Двери были открыты, казалось жители просто исчезли.

Ингрид первая пошла вперёд, с обнажённым мечом, за ней Матс и Моди, быстро, но без суеты. Остальные рассыпались, как и положено в разведке. Они входили в деревню, как охотники, но внутри каждый чувствовал себя добычей, вокруг только напряжение и мрак.

— Ни запаха крови, ни тел, — тихо сказал Лейв, глядя в тень под навесом.

Ярл Варди склонился к земле.

— Следы есть… но только внутри. Из деревни никто не уходил. А если ушли, то не по земле.

В центре деревни круг из камней. Викинги часто собирались здесь для жертвоприношений или собраний. Теперь этот круг был иным.

На камнях руны, но искажённые. Как будто кто-то выжег древние символы, а потом что-то переломало их. Эти знаки не говорили ничего для наших воинов.

Бранд остановился у одного из домов. Внутри всё было на месте: миски, меха, оружие на стенах. Но странность — все щиты были обращены внутрь помещения. Не наружу, как обычно, чтобы защититься от пришлых врагов, а словно жители пытались защититься от того, что уже было среди них, даже не успев схватить оружие.

Хродгейр стоял в центре деревни, не двигаясь. Он смотрел на тотем, верхушка которого была искажена. Некогда там был резной образ Тора с молотом. Теперь тот же лик, но искривлённый, вытянутый, с выжженными глазами. А под ним, на древесине темнело пятно, похожее на застывшую кровь. Но оно дышало.

— Это было здесь, — наконец сказал он. — Оно забрало их или вселилось в них, но никто не выжил.

В этот момент из-за дома выбежала собака, с виду бродячая. Остановилась, зарычала, затем завыла, но звук был не собачий. Он был человеческим, жалобным, сорванным.

Собака упала на бок и начала биться, пока её тело не сломалось пополам само собой. Легко, с треском, как деревянная игрушка.

Тишина после этого была тяжелее, чем крик.

— Мы входим в глотку зла, — сказал Варди. — Назад пути уже нет.

Хродгейр не ответил, он просто шагнул к тотему, вынул нож и воткнул его в искривлённый лик.

— Ты нас заметило, но и мы не слепые, — сказал он и повернул рукоять, дерево треснуло.

Выйдя из этой мёртвой деревни, отряды двинулись вглубь острова. Шум прибоя остался позади, его больше не было слышно. Начался лес тяжёлый, промозглый, древний. Остров Эзель знал викингов.

Но этот лес… он будто не знал никого. Деревья здесь росли слишком близко друг к другу. Их ветви скрипели, как зубы у старого ярла. Мох был чёрным, а не зелёным. Птицы, если они и были, молчали. Даже Ингрид, привыкшая к охоте в горах, шла тише обычного, прислушиваясь. Что-то было в воздухе, что-то зловещее, чужое.

И тогда они нашли её.

Старая вёльва лежала у корней иссохшей сосны, почти перерезанная надвое, но ещё живая. Её слепые глаза, белые как жемчуг, смотрели в пустоту, а губы хрипели, словно ветер рвал сухие листья. Она харкала кровью, но заговорила, протянув руку к конунгу:

— Послушайте меня, морские волки... Послушайте...

Хродгейр склонился рядом, его рука всё ещё держала топор.

— Говори, мать, пока можешь.

Старуха с трудом подняла руку, дрожащие пальцы скользнули по воздуху, будто рисовали знак.

— Это не выдумка. Не страх. Зло… оно вернулось с неба. Нет, не от богов… не от Одинова трона, не из Асгарда… Это иное. Древнее, забытое. Оно было здесь до нас… до людей. Когда небо ещё не называли небом.

Она закашлялась, кровь залила подбородок, но старуха продолжила:

— В деревне чужаков, тех, что называют себя дугурами, оно живёт теперь. Они пришли сюда, думая, что можно взывать к духам Эзеля… А впустили тьму!

Вёльва дрожала, голос становился хриплым, как карканье вороны.

— Я видела это… Видела, как они глотнули её, как впустили в себя! Теперь они не люди… ни женщины, ни дети, никто. Только оболочки. Корень Зла в них. Пока они живы оно будет жить!

Её ногти ранили кожу, от того как она сжымала кулаки.

— Слушайте меня, морские сыны. Не щадите никого! Ни младенца, ни скотину. Всё там, часть этой черноты! Огонь и сталь вот, что нужно. Если хоть один останется в живых, Зло снова прорастёт.
Слышите?!

И тогда Ингрид положила руку на плечо Хродгейра.

— Мы слышим, мать, — ответил он.

Старая вёльва выдохнула в последний раз, и её голова опустилась набок. Глаза остались открытыми, белыми, как туманный рассвет.

Хродгейр поднялся, сжал рукоять топора.

— Всё ясно, — сказал он. — Мы пойдём и выжжем это гнездо до последнего угла!

Хродгейр шёл первым. За его спиной Бранд и Лейв, как два волка. Они двигались быстро, но осторожно, как те, кто знает, что бой не всегда начинается с рёва. Иногда он приходит шёпотом, из-под земли. Сзади ярл Варди вёл свой отряд, оборачиваясь каждые несколько шагов. Он знал, зло часто нападает не спереди. Оно охотится из тумана, из теней, из самой земли.

В его кулаке был зажат небольшой мешочек с зубами вепря и пеплом с рунического алтаря. Не защита, но напоминание — духи предков рядом и они готовы помочь.

Ингрид двигалась по флангу. Её пальцы касались деревьев, кора которых была на ощупь, как мёртвая плоть. Она едва слышно шептала что-то, не молитвы, а предостережения:

— Пусть духи смотрят вперёд. Пусть враг не прячется под корнями.

Матс и Моди пытались не показывать, что им не по себе. Но каждый щелчок ветки под сапогом отзывался в их груди. И всё же они не говорили ни слова. Они были воинами, а значит страху нет места.

И вот, наконец, два отряда встали у границы большой поляны со всех сторон окружённой лесом. Здесь находилось поселение дугуров. Хродгейр поднял меч, и воцарилась тишина.

— Сегодня мы срежем гнилое мясо с тела мира, — сказал Хродгейр. — Пусть их мёртвые ответят за наших. Не жалейте никого. Во славу богов!

Они думали, что идут на гнездо колдунов. На самом деле они шли на тех, кто только начал просыпаться от чужой воли.

Перед нападением Фолки всегда становится почти одержимым. Вот и сейчас он смеётся, шепчет что-то на древнем языке и кружится вокруг воинов, будто плетёт невидимую паутину. Его глаза сверкают, как у человека, который жаждет встретить зло лицом к лицу, потому что для него это не просто битва — это ритуал. Перед броском вперёд он тихо говорит: «Теперь боги увидят, как я играю в их игру». Он первым вышел на поляну, шагнув смерти навстречу с широкой, почти детской, улыбкой.

Предвечернее небо разорвал рёв рогов.

Два отряда викингов, ведомые конунгом Хродгейром и ярлом Варди, обрушились на деревню дугуров, словно буря с северного моря. Это было не обычное сражение — это была расплата.

Дугуры, которые ещё недавно окутанные тёмным наваждением сами бросались на беззащитные поселения северян, убивая женщин и детей, теперь они пытались кричать наподавшим, что уже свободны от тьмы, что духи ушли. Но у викингов было короткое терпение и долгая память. Мясорубка началась с первых ударов топоров.

Ярл Варди шёл впереди своих людей. Глаза его пылали, как у волка увидевшего добычу. Его клинок, украшенный рунами, рубил без жалости. Он не кричал приказов в его глазах был сам приговор.

Ингрид, его прекрасная воительница жена, сражалась рядом. Она шла с коротким мечом в одной руке и кривым ножом в другой, как валькирья несущая расплату за зло. Её белокурая коса была забрызгана кровью, а лицо оставалось холодным, как камень. Она не щадила никого ни мужчин, ни стариков, ни женщин.

Матс и Моди, братья-близнецы,  веселились в бойне. Матс кричал песни Одина, прорубая себе путь двумя короткими секирами. Моди шёл тише, как тень. Когда он натыкался на бегущих, он не убивал сразу. Сперва подрезал сухожилия, а потом смотрел, как жертва пытается уползти. И только потом его меч бил точно в сердце. «Такова воля богов» — шептал он. Для них эта резня была игрой.

Бранд и Лейв сражались рядом, как пара ястребов. Бранд огромный, словно древний дуб, шёл с тяжёлым двуручным мечом, оставляя после себя только мёртвых. Лейв быстрый, как тень, обходил с флангов, вонзал ножи под рёбра, в горло, в глаза.

Находя взглядом новых врагов, они смотрели в лицо друг другу и без слов обрушивались на жертв. Их связь в бою была такой же тесной, как в постели.

Последний акт резни развернулся у края леса. Деревня полыхала, крыши домов превращались в факелы. Воздух был насыщен криками, дымом и запахом крови.

Некоторые из дугуров успели бежать в лес. Но большинство остались под мечами.

Конунг Хродгейр, весь в крови, гнался за Оримаром, вождём дугуров. Оримар бросился к пещере, где хранились их артефакты, древние амулеты и книги.

Когда Хродгейр настиг его у самого входа, Оримар упал на колени, раскрыв руки.

— Это были не мы! — кричал он, захлёбываясь слезами. — Нас держало зло! Нас подчинили! Мы не по своей воле! Я могу показать тебе, кто стоит за этим!

Но Хродгейр не слушал. Его сердце было чёрным от ярости.

Он взял свой боевой топор и одним движением рассёк Оримару череп, как дровосек рубит гнилое полено.

Когда всё было кончено, конунг стоял у входа в пещеру. Капли крови стекали с лезвия топора. Тишина опустилась над сожжённой деревней. И тогда он сказал:

— Не мне судить, кто виновен. Я пришёл за местью, и я её взял.