Тьма сгущается

После рождения Эймона, когда каждый камень, каждая жила племени дрожала от священного страха, тишина накрыла холм словно волчья шкура. Люди шептались, собирались у костров, молили духов подать знак, принять ли дитя. А Эйна не ушла, она осталась в хижине, среди пара и золы, около колыбели. Даже Мугайн, только что родившая мать, отвернулась от колыбели и горько плакала. Огонь в котле давно потух. Сестра вождя сидела, обняв себя, всё тело было в сильном напряжении. Она вспоминала то, что предшествовало зачатию этого священного дитя.

Это было год назад. Они праздновали Бельтайн, праздник огня и плодородия — это ночь, когда земля дышит огнём жизни.

Вечером, с заходом солнца, друиды разжигали двойные священные костры, между которыми проходили люди и скот для очищения и защиты от злых духов. Пламя символизировало солнце и пробуждение плодородия.

Молодёжь прыгала через огонь ради удачи. Цветочные венки бросали в пламя для исполнения желаний. Пары уходили в лес, чтобы «почтить богов плодородия».

Всё сопровождалось песнями, танцами, звуками бубнов и танцами вокруг костра до самого рассвета, пока мир наполнялся сиянием лета.

Это была ночь, когда завеса между мирами истончалась, и духи земли шептали рядом. И тогда-то это и произошло.

Воздух над морем сделался особенно тяжёлым, пришло знамение, настоящее, небесное. Сначала оно было запахом, как палёное железо и мёртвая вода, затем гул. Гул, что шёл не только по воздуху, но и поднимался из самой земли, из подземных чертогов, где, как говорили, спят кости Первых Духов. Казалось земля отвечает на зов небес.

Деревья задрожали, скалы ответили рокотом. Животные зарывались в землю или уносились прочь, будто их звал кто-то, кого они боялись всегда.

Верховная бандури, которая руководила всеми ритуалами в тот день, была в полном праздничном облачении. В серебристой мантии, словно окутанная туманом. Лицо скрыто лёгкой льняной тряпицей, испещрённой символами, на груди ожерелье из камней и костей. В руке, тонкий посох из тиса, оплетённый травами. От неё тянется запах полыни и ветра, а голос звучит, как шёпот леса в сумерках. Когда она вскинула голову, из глаз её исчез свет. Она перестала видеть глазами мир, но увидела звёзды внутри себя. А звёзды...
...падали.

С небосвода летел осколок.

Не светлый, не огненный. Нет. Это был не камень и не металл — это был сгусток воли. Как будто кто-то, чей голос был старше времени, сжал кулак в пустоте, и бросил его в сердце острова Эзель.

Через тучи разрезом прошёл клин черноты, и вся небесная сфера закрутилась, как кольцо дыма от дыхания Титана. И вспыхнул огонь зелёный, синий, чёрный. Неземной, неведомый. Он падал со свистом, который был сразу и плачем, и песней, и криком убитых богов.

Он ударил за пределами деревни, в скалистую лощину, которую называли Яма Ветра, где не растёт ни мох, ни трава, ни что живое.

Земля взревела и с шумом, что еле терпело человеческое ухо, треснула.

Прибрежные скалы взлетели в воздух как перья и рухнули в море. Воздух разорвался на части. Дрож прошла сквозь всё, сквозь деревья и камни, даже черепа предков в капищах содрогнулись. И в тот самый миг старшая бандури встала, будто поднятая руками предков, и впала в транс, который не был уже её волей.

— Слушайте...
— Это не звезда. Это Глаз.
— Это не камень. Это Дверь.
— И тьма в этом. И древность. И зов.

Она вытянула руки к небу, а голос её разнесся как звон по рассечённой воде:

— Он пришёл…
— Он пришёл за ним…
— Свет и тьма… два крыла одного сокола!
— Кто рождён от Бога, будет бороться с тьмой!

И в ту же секунду все костры в округе погасли. Люди от ужаса происходящего пали ниц.

Но это было не всё, в полной тишине встала другая бандури и пропела:

«Когда Луна взойдёт в зените над морем, и прибой запоёт песнь Древних, дочери Вождя велено будет ступить в чрево Скалы, где дышит бог.

Там, в утробе земли, что в пене морской, коснётся её свет Несказанного. Не плотью мужеской, но волей Вышнего озарится чрево её, и понесёт она Искру Судьбы.

Из камня и пены, из дыхания бурь родится Отрок Белого Света — Маг, в коем сойдутся небо и земля.

Но два сердца будут в груди его: одно от плоти её, а второе вложено Богами, дабы помнить то, что не дано знать.

Он пройдёт между мирами,
и где ступит там тронется время, ибо рождён он не для покоя, но для поворота судеб».

***

Наутро вождь Оримар собрал старейшин.

Они шли все в молчании через равнину чёрную от пепла. Сквозь дым, поднявшийся после удара небес, пробивалась чёрная трещина, огромная, как рана на теле земли. В конце этой борозды, распоровшей чрево её, образовалась огромная воронка. В самой её глубине лежал огромный испещрённый дырами и канавами камень, но он не был обычным.

Он дышал, пульсировал, от него шёл холод, не похожий на зимний, он был внутренний, как будто камень смотрел изнутри. Вокруг него всё почернело, выгорело. На камне были руны, которые никто не высекал, но каждый из присутствующих узнал в них символ Великого Артефакта, что они привезли из Галлии и сейчас взяли с собой, чтобы он мог оберегать их от неизведанного.

— Это то же начертание, — прошептал жрец Келвар. — Это… зов к нему.

Оримар, дрожа, оглянулся. И тут это случилось. Из глубины воронки, словно струя, вырвалась тьма. Не как дым, не как ветер, а как разум, тянущийся к своей цели. Она ударила в грудь вождя, его сотрясло и Оримар повалился на землю. Но видно было, что это просто толчок, тьма не навредила, она искала другое. Она пронеслась над головами, обогнула камни и влетела в священный ковчег с Артефактом, что несли за вождём двое воинов.

Ковчег вспыхнул и разлетелся на куски. Артефакт — резной диск из чёрного обсидиана, уцелевший от разрушенного храма Галлии, взмыл в воздух. Символы на нём вспыхнули, он задрожал, опустился на землю и затих.

Тьма вошла в него.

Старейшины попадали на колени.

Бандури вдалеке, на холме, подняла руки к небу и прошептала:

— Он теперь, двуликий.
Он — носитель света.
Но тень теперь знает его имя…

После падения небесного нечто, жизнь племени стала медленно, но неотвратимо меняться. Артефакт, в который переселилась тьма, хранили глубоко в пещере, выдолбленной в теле скалы, названной теперь Устьем Шепчущего Бога. Туда же перенесли все остальные драгоценные артефакты которые они привезли с собой из Галлии. В это святилище не пускали никого, кроме верховного жреца Лихера и самого вождя Оримара. Но и они вскоре перестали спускаться туда чаще, чем раз в месяц.

Причина была проста, и страшна — камень звал. Он шептал ночью, не словами, ощущениями, вкусами, отголосками боли. Он обещал силу, но просил только пищу.

Сначала исчезали птицы. Совы не кричали по ночам, вороны больше не кружили над деревней. Потом опустел лес, оленьи тропы заросли, как будто никто ими не пользовался годами. Даже волки ушли, чужой дух вошёл в чащу, и звери это чувствовали.

А затем… Начались "Лунные Бдения". Именно так называли необъяснимые исчезновения. Те, кто их пережил, ничего не помнили. Но следы говорили иначе.

Каждое новолуние, когда небо было чёрным, некоторые из дугуров, старейшины и простые жители, исчезали из своих постелей. Их тела вставали, как на зов, глаза стекленели, губы шевелились в беззвучных молитвах.

Они бродили сквозь лес, не ощущая холода и боли, переходили границу территорий, спускаясь к прибрежным поселениям северян викингов, которые жили на другой стороне острова. Там было несколько деревень находящихся, которая ближе, а которая дальше от моря. Те сперва думали что это просто охотники или бродяги. Но исчезли сначала собаки, потом жрецы, затем девушка по имени Йорн, которую видели в последний раз следующей за голосом в чащу. На утро её тело нашли обнажённым, в непотребной позе, покрытым порезами и знаками, которых никто не узнавал, а лицо её было искажено блаженством и ужасом одновременно.

Дугуры, что возвращались после этих ночей, просыпались в своих ложах, как будто ничего не произошло. Но руки были испачканы кровью. У кого-то под ногтями находили клочья шерсти или волос. Один из них, Терен, целитель проснулся с волчьим зубом в кулаке, втиснутым так сильно, что кожа на ладони разорвалась и кость выступила наружу.

— Я не знаю, — говорил он, дрожа. — Я не помню... Но внутри меня что-то… пело.

Верховная бандури знала.

Она всё чаще стояла на холме, вглядываясь в южное небо. Песнь внутри неё стала другой, ломаной, как будто слова теперь рождались не от предков, а из трещин в самой ткани мира:

— Он взял вас. Он ест через вас. Он был Тенью, теперь стал Сердцем. Камень требует не силы — страха. И вы, дети леса, стали его ложем.

Бандури всё чаще выходила из себя во время ритуалов, возвращаясь с обрывками знаний, словами на несуществующих языках, плачем младенцев рожденных во мраке, видениями полыхающих черепов, висящих в небе как звёзды.

Она пыталась говорить с вождём и верховным жрецом, но их глаза были стеклянными, они кивали, но не слышали. Они уже были во сне. Они уже служили.

И вот наступила ночь, когда в небе не было ни одной звезды, оно казалось слишком тяжёлым, как будто оно нависло, готовясь рухнуть.

В эту ночь Бандури, впервые за всё время, решила сама последовать за голосом. Она пыталась не поддаваться на чары.

Она прошла по следам других, в этот раз то были Оримар и Лихер, но она шла осознанно. Ветви отступали перед ней. Земля шептала:

«Он доволен... Он получил плоть. Но хочет душу... Он скоро заговорит сам…»

Она кралась за вождём и жрецом. Долго они плутали, пока не пришли к деревне северян. Через щель в ограде вылезла молодая девушка, но шла она, похоже, не по своей воле, а влекомая каким-то наваждением.

Недалеко от этой деревни была непроходимая чаща. Под нависшими кронами, куда даже свет луны не проникал сквозь ветви, лежал забытый каменный круг, Сердце Тени, как называли его древние. Здесь земля была всегда влажной, как будто впитывала кровь веками. Здесь шепот тьмы звучал громче. Место было тёмным, люди всегда его обходили стороной.

Оримар и Лихер, уже почти утратившие человеческий облик, стояли обнажённые. Их тела были покрыты символами. Кровавыми порезами начертанные на коже шрамы дышали, как живые. Из ртов вождя и жреца лился шепчущий напев древнего языка, на котором давно уже не молятся, а лишь призывают.

Йорн вошла в круг, босая, с пустыми глазами. Её вела не воля, а нечто, что вторглось в разум. Она сама шла навстречу жертвоприношению, как невеста к алтарю. В её ладонях были листья пропитанные снадобьем источающим сладковато-тухлый аромат.

Когда девушка остановилась в центре круга, Лихер достал из потрёпанного льняного мешка череп оленя, покрытый тёмной плесенью и древними символами. Он надел его себе на голову, и голос, говоривший сквозь него, уже не был его.

Оримар взял нож вырезанный из чёрного дерева, которое больше не растёт нигде в живом мире. Бандури знала об этих старинных тёмных артефактах, хранящихся в скале, это были давно забытые тёмные реликвии, навечно запечатанные в саркофаги и никому не разрешалось их трогать, до сих пор.

Вождь встал позади Йорн и, не торопясь, начал вырезать на её коже символы. Не для боли для раскрытия. Для соединения. Каждая черта открывала в ней новый сосуд, новый канал, по которому тьма проникала внутрь.

Йорн не кричала. Её глаза закатились, губы беззвучно шевелились. А затем с её губ стал доноситься отголосок той же тьмы, что говорила сквозь Лихера.

Когда последняя руна была начертана, вождь отошёл. А жрец воздел руки и вонзил костяной посох в землю. Из трещин камней потекла чёрная жидкость-смола, пропитанная старыми душами. Она обвила ноги Йорн и раздвинула их, приподняв девушку над землёй. Лихер подошёл к ней, взял свой член в руки, направил прямо в развёрнутое лоно и резко вошёл. Тело девы содрогнулось, голова упала на плечо и бандури увидела её лицо... Йорн улыбалась. Не по-человечески. Это была улыбка Того, кто смотрел сквозь неё. Бандури закрыла рот рукой, чтобы не закричать в этот момент.

Верховный жрец дугуров не был собой, он вколачивался в девушку даже тогда, когда её кровь уже капала на землю. Сильно зарычав он обильно кончил, так, что его семя, смешавшись с кровью девственницы, вылилось на землю. В тот миг лес вздохнул. Небо над жертвенным кругом окрасилось багровыми тонами, в кронах деревьев послышался шорох, как будто тысячи голосов говорили одно слово, которого никто не смог бы повторить.

Потом туда же пристроился Оримар, на нём был череп медведя, принесённый ими в том же мешке. И так они меняли друг друга, пока не стало понятно, что девушка испустила дух. Но что самое ужасающее, выражение её лица не поменялось.

Не разбирая дороги, бандури в ужасе побежала в деревню. Но тьма, правящая сейчас здесь, настигла её. Тело любопытной бандури на следующий день нашли дугуры за оградой

***

В ту ночь, когда младенец Эймон метнул молнии, заговорила сама судьба. Но никто её не услышал.

Пока тело убитого Фаэрона уносили, а мать юноши с плачем рвала на себе волосы, Эйна, стоявшая в стороне, всё поняла.

— Это был не случай. Он не хотел зла. Он почувствовал зло. Он увидел сквозь артефакт. И хотел уничтожить его! — повторяла Эйна.

Но её голос никто не слушал. Народ видел только огонь, вырвавшийся из глаз младенца. И смерть, которую он принёс. Никто не хотел взглянуть глубже.

С тех пор, в стенах поселения, его назовут проклятым. Он был дитя молнии, рождённый во мгле. Тот, кто сжёг родного по крови, не произнеся ни слова. Женщины сторонились его, мужчины отводили глаза, дети шептались как о страшной сказке.

Артефакт, похороненный в утробе скалы, ощущал его присутствие. С каждой луной он начинал стонать тише, но звать яростнее, шептать безумнее.

Он чувствовал приближение своей гибели.

Бандури вопили его боль:

— Он идёт...
— Он сияет...
— Он разрывает ткань снов...
— Он прореха в мраке...
— Убейте его...
— Сожгите, утопите, заприте...

Тьма боялась.

Чтобы выжить, она начала плодить жертвы. Друиды стали исчезать чаще, а тела тех, кто возвращался, несли на себе знак: кровавый круг на груди, как печать, как клеймо. И когда Эйна однажды увидела, как один из старейшин провёл рукой по стене и оставил след из чёрной слизи, она поняла:

«Они уже не они. Камень врос в их души. Он ест их изнутри. Но Эймон тот огонь, что сожжёт его до пепла».

Однажды Эйне приснился её брат Оримар. Вождь, с глазами без зрачков и голосом, глухим словно эхо артефакта, зловеще указывал на Эймона. Она проснулась в холодном поту, схватила уголь и написала на двери хижины:

«Он не проклятье. Он меч.
Не вы боитесь его — Тьма боится. Ибо в нём зажглась Искра Зари. А когда он поднимется, камень треснет. А с ним и ложь, и страх, и старый порядок».

Но всё это время народ винил мальчика-молнию, неприкаянного, безотцовщину, того, кто убил кровь вождя, не проронив крика.

Вождь под воздействием тьмы объявил, что младенец должен пройти Обряд Очищения, древнейший ритуал проводимый в ночь без звёзд, когда даже ветер боится дышать.

Именно в такую ночь, среди камней Круга Предков, где дугуры некогда вызывали дождь и говорили с тенями, вождь Оримар постановил:

— Пусть он пройдёт очищение. Если он Свет, то выйдет из круга живым. Если он Тьма, то круг сожжёт его дотла.

Эйна пыталась противиться. Она кричала, просила, стояла на коленях. Но её не слушали. Женщина, что защищает чудовище, сама под подозрением.

Ночь была тёмной, небо заволокло чернотой. На центральный алтарь Круга положили младенца Эймона. По периметру Круга ходили жрецы. У каждого чаша с тлеющим углём, в который кидали травы. Воздух наполнился горечью пижмы, дурманом болиголова, кисло-жгучим ладаном.

В центре — артефакт. Тот самый, что привезли из Галлии, сияющий красным, будто в его глубине горит осколок ада. Его держал верховный жрец Лихер, с белыми зрачками и окровавленным перстом. Он вложил артефакт в углубление жертвенного камня и начал:

— О Великая Матерь, явившая корни! Очисти дитя смертных от семени тьмы!  Если же он носитель скверны, прими его плоть в землю и очисти нас от его дыхания!

Жрецы начали петь. Камни загудели, словно голос скал. Ветер взвыл. Из чаш поднялся дым и окутал малыша.

Эймон лежал неподвижно, только глаза его начали светиться изнутри, не золотом, а серебром.

И тут произошло нечто невиданное.

Камень с артефактом начал пульсировать. Как сердце, как дыхание зверя. Он откликнулся на присутствие Эймона. Как враг, как соперник, как древняя Тьма, почувствовавшая Свет способный её уничтожить. Из глаз Эймона поднялась искра и полетела в небо.

Артефакт взвизгнул. Из него вырвался туман, не пар, не дым, чёрный шёлк, живой, обволакивающий всех вокруг.

Жрецы закричали. Один завыл как зверь, и его тело дернулось в судорогах, а в глазах вспыхнула чернота.

И в этот миг молния ударила с неба, разорвав черноту облаков.

Она не ударила в Эймона. Она ударила в артефакт.

Камень поразило вспышкой белого света, а всех, кто стоял рядом, откинуло к краю Круга.

Один из старейшин, судорожно вставая, вырвал из горла сгусток тьмы, но упал на землю бездыханным. Жрец Лихер начал сгорать изнутри, хрипя: «Глаз смотрит... Имя запечатано... Но не погибло».

Оставшиеся стояли в ужасе.

Эйна, бросившись к мальчику, нашла его лежащим в центре алтаря, живым и невредимым. Вокруг него круг из опалённой травы, идеально очерченный, как печать Света.

На следующее утро весь холм стоял в молчании.

Оримар не произнёс ни слова. Но в его глазах затаилось многое: страх, злость, осознание вины. Он видел, артефакт был сосудом тьмы. А тот, которого считали угрозой, спас их. Морок спал, нечто было запечатано.

Но уже было поздно.

Народ видел только пепел. А пепел не объясняет свет.

Младенца Эймона изгнали за пределы холма, в священную чащу, где никто не селился со времён бегства из разрушенного Храма Зелёных Камней. Только Эйна ходила к нему и старая кормилица была с ним постоянно. Сестра вождя приносила молоко, травы, пела ему песни и подолгу гуляла с ним.

И с каждым днём понимала: он не просто дитя света он и есть Свет, заключённый в тело. Он не плакал, не смеялся. Он смотрел и в этом взгляде было что-то такое, от чего даже она видевшая смерть, рождение, звёзды и безумие, дрожала. Но рядом с ним ей становилось спокойно, безмятежно.

А в один из её приходов, в пепельном полумраке священного леса, где тишина казалась живой, Эйна стояла, прислушиваясь к шепоту листвы. В её руках был завернутый в мягкую ткань младенец. Вдруг в голове Эйны, яснее любого звука, раздался голос, не голос даже, а чистая мысль, сверкающая, как утренний луч сквозь туман:

«Аларик».

Эйна побледнела, её дыхание сбилось. Дева резко оглянулась, вокруг не было никого. Но младенец смотрел на неё не глазами, а будто самой душой. Его взгляд был слишком осознанным для столь крошечного существа.

— Ты... Это ты говоришь? — прошептала она.

Молчание. Но в глубине сознания имя снова отозвалось эхом, мягко, как дыхание ветра:

«Аларик».