Глава 26 - Дамиано

Мой особняк в центре Лондона наконец-то перестал напоминать поле боя. После того как я вырвал Харуки, Рена и Бьянку из рук Моретти, в доме воцарилась тишина - та самая, предштормовая, которую я так люблю.
Я лично распорядился, чтобы их разместили в гостевом крыле. Лучшие врачи Лондона латали то, что успели разрушить мясники Риккардо. Рена одели, накормили и вернули ему очки - его глаза всё еще слезились, но разум уже начал восстанавливать разрушенные нейронные связи. Харуки... этот пес даже в бинтах выглядел так, будто готов вгрызться в глотку любому. Я дал им время. Пусть отдыхают. Скоро я найду им работу, где нужны мозги и верность, а не способность терпеть дыбу. Мне не нужны мученики, мне нужны союзники, которые знают, что я - их единственная стена.
Но Санти... мой брат окончательно потерял связь с реальностью.
- Я забираю её в наше семейное поместье, Дамиано, - бросил он мне, когда мы столкнулись в галерее. - Ей нельзя здесь оставаться. Она вздрагивает от каждого шороха.
Я посмотрел на его решительное лицо. Санти был готов воевать со всем миром ради Бьянки.
- Олимпия этого не потерпит, Санти, - напомнил я ему. - Наша мать - Висконти до мозга костей. Она не пустит на порог девчонку из клана Моретти, да еще и в таком состоянии. Для неё это не женщина, это улика.
Санти сжал кулаки так, что побелели костяшки. Олимпия Висконти была той силой, с которой считался даже я. Но сейчас меня волновало другое.
Дверь моего кабинета открылась без стука. София вошла внутрь, её лицо светилось каким-то лихорадочным торжеством. Она только что закончила разговор с кем-то из своих «невидимых» контактов.
- Ты должен это видеть, - она положила передо мной планшет. - Сицилия в огне. Риккардо лишился Лоренцо Гавацци. Мясника нашли в его собственной постели с перерезанным горлом.
Я увеличил фото с места преступления. Мертвый Лоренцо, кровь на простынях... и письмо. Но не это заставило моё сердце пропустить удар. На плече трупа был выжжен четкий, идеальный знак - наш герб. Клеймо Висконти.
- Это еще не всё, - София понизила голос, глядя мне прямо в глаза. - Наши люди в Палермо говорят, что Каисса... она сама нанесла себе наше клеймо. Поверх своей татуировки клана.
Я откинулся на спинку кресла, и губы сами собой растянулись в улыбке. Боже, как же это было красиво. Мой Ферзь не просто сбежал - она сделала рокировку, которой позавидовал бы любой гроссмейстер. Она нанесла моё имя на свою кожу, чтобы превратить его в щит. Теперь каждый её удар - это мой удар. Каждая её пуля - это пуля Висконти.
Она объявила войну отцу, прикрываясь моим знаменем. Это было дерзко, нагло и абсолютно гениально.
- Восхитительно, - выдохнул я, чувствуя, как адреналин обжигает вены.
- Дамиано, ты понимаешь, что Риккардо теперь придет к тебе? Он потребует объяснений, почему Висконти режут его людей на Сицилии! - София была напугана, но я видел, что она тоже гордится Каиссой.
- Пусть приходит, - я поднялся и подошел к окну, глядя на туманный Лондон. - Я скажу ему правду: я не имею к этому отношения. Но если он тронет хоть один волос на голове той, кто носит моё клеймо... я сотру его род с лица земли.
Я знал. Теперь я знал наверняка. Еще чуть-чуть. Еще один-два удара по империи Моретти, и она придет. Она не сможет долго прятаться на своем острове. Ей нужно будет закончить партию здесь, в Лондоне. И когда она войдет в эти двери, она уже не будет беженкой. Она будет Королевой, которая сама выбрала своего Короля, пусть даже через ненависть и клеймо.
- Готовь гостевые комнаты в главном зале, София, - не оборачиваясь, произнес я. - Наша гостья скоро вернется домой.
Я коснулся своего плеча, будто чувствуя тот же ожог, что сейчас саднил у неё. Мы теперь связаны одной сталью. И эта игра обещает стать самой кровавой и прекрасной в истории этого города.

***
Две недели тишины. Лондон замер в удушливом тумане, Сицилия залечивает раны после смерти Мясника, а Каисса... она просто исчезла. Никаких новостей, никаких скандалов. Но я не обманываюсь. Это не мир, это затишье перед бурей, которая снесет всё на своем пути. Смерть Риккардо уже близко, я чувствую её запах в коридорах своего дома.
Я подошел к окну, сжимая в руке стакан с виски. Мои губы всё еще помнили вкус её кожи - ту смесь дождя, железа и отчаяния, которую я выпил из неё в саду. Тот поцелуй... он был лишним. Он был признанием того, что эта девчонка пробила мою броню. Я хотел её сломать, а в итоге сам подставил шею под её удар.
В Сохо она была великолепна. На записях с камер я видел не наследницу клана, а саму смерть в черном шелке. То, как она полоснула Доменико, глядя прямо в объектив... Она думала, что это её триумф. Она думала, что этим убийством она покупает себе свободу от отца. Глупая, гордая Каисса. Она лишь затянула петлю, которую я набросил на её шею ещё в Палермо.
Теперь она - изгой. Убийца, за которой охотится Интерпол и остатки верных псов Моретти. И единственный человек, который может дать ей кислород в этом вакууме - это я.
А что Риккардо? Мои информаторы докладывают, что старик на Сицилии превратился в призрак самого себя. Когда он увидел запись, где его дочь ставит точку в жизни его лучшего наместника, в нем что-то окончательно треснуло. Он пытался спасти бизнес, лихорадочно перебрасывая активы из Лондона в Панаму, но мои люди перехватывали транзакции раньше, чем он успевал нажать «отправить».
Риккардо сжег половину своего флота, пытаясь вычислить, где она прячется. Он объявил награду за её голову, надеясь, что жадность его же людей пересилит страх перед Каиссой. Но он не понимает главного: его люди больше не боятся его. Они боятся её. Они видели, что она сделала с Доменико.
Старик мечется по своему поместью, как раненый зверь в клетке, осознавая, что его империя превратилась в пепел из-за одной «бракованной фигуры», которую он сам же и вырастил. Он ищет её, чтобы убить. Я ищу её, чтобы владеть.

За эти две недели я окончательно распределил свои новые «фигуры».
Рена забрала София. Она всегда имела слабость к сложным механизмам, а мозг Рена - самый совершенный из них. Они называют это «совместной работой над кодом», но этот их кодовый флирт виден невооруженным глазом. Они думают, что скрываются, но стоны Софии, доносящиеся по ночам из кабинета компьютерных серверов, слышит весь особняк. Рен - не боец, но он нашел способ вскрыть защиту.
Бьянка. Её реабилитация проходит под моим личным контролем. Её главная задача сейчас - подготовиться к встрече с Олимпией. Моя мать не прощает слабости, и Бьянке нужно стать сталью, чтобы выжить в гостиной Висконти. Но есть и вторая обязанность, неофициальная: удерживать Санти от безумия. Его ночные бдения в камере и бесконечные разговоры в доме не прошли даром. Лёд Бьянки медленно тает под напором его одержимости.
Я вижу, как это оборачивается против Каиссы. Двое из её преданных псов уже неосознанно, но добровольно пускают корни в моем клане. Любовь - это дефект, который стоит выше власти. Для них - уж точно. Они находят здесь дом, пока их Королева скитается в тенях.
Но Харуки...
Харуки - это кость в горле. Я отдал ему грязную работу, зачистки, ликвидации. Он делает это с пугающей эффективностью, вырезая тех, кто смеет шептаться о слабости Висконти. Он заслужил это право - убивать от моего имени. Но каждый раз, когда наши взгляды пересекаются, я чувствую его немой вызов.
Я бы уже убил его всеми возможными способами. Медленно, со вкусом, так, как он того заслуживает. Но я знаю: Каисса умрет за него. Он для неё больше, чем телохранитель, он - её названый брат, её последняя связь с человечностью. Однако то, как этот пес смотрит на её пустующее кресло, когда думает, что никто не видит...
Когда-нибудь я лично вырву его глаза, чтобы он перестал искать в пустоте её силуэт. Но пока он мне нужен. Он - мой лучший инструмент войны.
Я стоял у окна, сжимая в руке бокал виски. Мой особняк стал клеткой, в которой её люди начали чувствовать себя уютно. Но где сама хозяйка?
- Ты затягиваешь дебют, Алеа, - прошептал я, глядя на огни ночного города. - Ты думаешь, что спасаешь их, но на самом деле ты просто отдаешь их мне. По одному.
Я знал, что она вернется. Она не сможет смотреть, как её семья - та, которую она создала сама - растворяется в доме Висконти. Она придет, чтобы забрать их. Или чтобы остаться навсегда. И в этот раз клеймо на её плече будет не просто щитом, а клятвой верности.

Утро в Лондоне выдалось тяжёлым. Небо затянуло свинцовыми тучами, будто сам город знал: сегодня в особняк вернётся Олимпия.
«Мама» - для обычных людей это слово пахнет выпечкой и нежностью. Для нас с Санти это слово пахнет стерильной чистотой и сталью. Мы называем её Олимпия. Она не мать, она - часть механизма Висконти, холодная шестерня в машине власти.
Мы с Санти росли в золотой клетке, окружённые кучей охраны и ледяным равнодушием родителей. Наше детство не ушло само - его пристрелили, когда мне было десять, а брату восемь. Олимпия и отец решили, что пора. Нас завели в подвал и заставили убить человека, предавшего клан.
Я помню холод рукояти пистолета. Помню, как заставил своё лицо превратиться в маску, чтобы не показать страха. Я должен был быть сильным - за двоих. Мать была в восторге, её глаза сияли, когда она смотрела на наши окровавленные руки. Отец гордился. А мы...
Санти начал сходить с ума той же ночью. Он кричал во сне, его трясло от лихорадки. Я месяц спал на полу возле его кровати, держа его за руку, отдавая ему свою силу, свою решимость, лишь бы он не сломался окончательно. Наши родители увидели результат - двух идеальных наследников. Но они не видели, какой ценой мы к этому шли.
После того убийства отец поставил нам клейма. Нас таскали по сделкам, пичкали нюансами грязного бизнеса, учили самому отвратительному. Нас дрессировали как бойцовских псов. Санти бунтовал. В подростковом возрасте он стал зачинщиком всех драк и скандалов, пытаясь хоть так заявить о том, что он жив. И отец наказывал его. Наказывал так, что у нас в прямом смысле вылетали зубы. Санти - за капризы, как называл это отец. Меня - за то, что я вставал между ними, пытаясь защитить брата.
Мы с Санти - одно целое. И, глядя на Каиссу с Харуки, я чувствую этот укол узнавания. Я понимаю их связь. Но, блять, Харуки... этот пёс видит в ней не сестру. В его взгляде - та самая преданность, которая граничит с безумием, и это бесит меня больше всего.
Олимпия едет сюда в уверенности, что мы всё так же будем склонять головы перед «традициями семьи». Она думает, что мы - её верные солдаты. Ошибается. У нас с Санти ещё с детства был другой план. Мы не собираемся продолжать это наследие боли. Мы сотрем с лица земли этот гнилой старый склад под названием «совет старейшин Висконти».
Я буду править. А Санти будет рядом, плечо к плечу, как и всегда. Но чтобы наш план сработал, мне нужна Каисса. Она - тот элемент хаоса, который обрушит эту систему окончательно.
Я поправил запонки и посмотрел в зеркало. Взгляд - арктический, сердце - обсидиан.
- Иди сюда, Олимпия, - прошептал я. - Посмотри, каких монстров ты вырастила. Тебе это не понравится.

Тишина в столовой была такой густой, что её можно было резать ножом для стейка. Я сидел во главе стола - моё законное место, мой трон. Отец по правую руку едва заметно кривился. Ему претило, что его старший сын больше не ждёт команды «фас», а сам указывает, где кому сидеть. Но Олимпия... она сидела слева, безупречная, в платье цвета запекшейся крови, и её взгляд был направлен на одну единственную цель.
На Бьянку.
Бьянка сидела рядом с Санти. Мой брат удивил меня: он не проронил ни слова, но то, как он пододвинул ей стул, как его рука замерла в миллиметре от её плеча - это был манифест. Он выставил перед ней щит, наплевав на то, что родители видели в ней лишь мусор, вынесенный из подвалов Моретти.
Олимпия медленно отпила вино, не сводя глаз с Бьянки. Для неё мы с Санти - идеальное оружие, а женщины - это ржавчина, которая это оружие портит.
- Значит, это и есть та самая... - Олимпия сделала паузу, будто подбирая слово для обозначения чего-то брезгливого. - «Жемчужина» клана Моретти. Хотя, судя по отчетам о допросах, ты скорее напоминаешь разбитый булыжник.
Бьянка выпрямила спину. Она была бледной, её изувеченное горло скрывал высокий воротник платья, но взгляд... взгляд оставался взглядом светской львицы, которая знает цену каждому присутствующему.
- Я Бьянка, - голос её был хриплым, но ровным. - И если вы судите о людях по отчетам палачей, Олимпия, то мне жаль вашу службу разведки. Они упускают самое важное.
Олимпия тонко улыбнулась. Это была улыбка акулы перед броском.
- Самое важное? Ты предала своего дона, ты позволила клеймить себя как скотину в нашем подвале, - Олимпия подалась вперед, и её голос стал похож на шелест змеи. - Ты слабая, деточка. Ты - брешь в броне моего сына. Санти всегда был импульсивным, но подбирать за Риккардо его объедки... это даже для него слишком низко. Скажи, ты уже научилась вилять хвостом перед новым хозяином, или тебе нужно еще пару недель в темноте?
Санти дернулся, его лицо потемнело от ярости, но Бьянка едва заметно коснулась его руки под столом, останавливая.
- Вы ошибаетесь в терминах, - Бьянка посмотрела Олимпии прямо в глаза, не моргая. - Клеймо Висконти - это не знак раба. Это ваша подпись под контрактом, который вы обязаны защищать. И если вы считаете меня слабостью Санти, то вы плохо знаете своего сына. Я не брешь. Я - причина, по которой он больше не будет склонять голову перед вами.
Олимпия замерла. Воздух в комнате заискрил.
- Дерзкая, - выплюнула мать, глядя на меня. - Дамиано, как ты допустил, чтобы эта девка открывала рот за моим столом? Она - пыль. Она не сказала ни слова о Каиссе. Она бесполезна.
- Она сказала достаточно, - холодно ответил я, разрезая мясо. - Она показала, что у неё есть то, чего не купишь за деньги Висконти. Верность. И если вы, Олимпия, продолжите в том же духе, вы рискуете потерять единственного сына, который еще пытается играть в «семью».
Отец грохнул кулаком по столу, но я даже не вздрогнул. Бьянка выдержала этот раунд. Она не просто манипулятор, она - игрок, который только что поставил Олимпии шах. Она не защищалась, она нападала, используя Санти как рычаг.
- Ужин обещает быть долгим, - добавил я, глядя на мать. - Бьянка никуда не уйдет. Привыкайте к новому раскладу, Олимпия. Или оставайтесь в прошлом вместе с Риккардо.
Я видел, как у матери задергалась жилка на виске. Бьянка прошла проверку. Она не сломалась под прессом Висконти, а значит, она станет идеальным инструментом в нашей с Санти большой игре.
Отец, всё это время хранивший тяжелое, как могильная плита, молчание, медленно отложил нож. Звук металла о фарфор прозвучал как выстрел. Он поднял глаза на Бьянку, и в них не было ярости - там было то самое ледяное презрение, которым он выжигал в нас с Санти остатки человечности.
- Контракт? - голос отца был низким, вибрирующим от подавленной злобы. - Ты говоришь о контрактах, девка, которую вышвырнули из собственного дома как бракованный товар? Риккардо Моретти не просто так отдал тебя нам на растерзание. Ты для него - мусор. Использованная ветошь, которой он вытер пол, прежде чем сбежать из портов.
Он перевел взгляд на Санти, и его лицо исказилось.
- А ты, мой младший сын... Ты всегда был падок на дешёвый блеск. Но таскать за собой эту изувеченную суку, называть её своей женщиной перед лицом Висконти? Это не просто слабость, Санти. Это позор. Она - дырявый щит. Она не стоит даже той пули, которую я на неё пожалею.
Олимпия согласно кивнула, грациозно поправляя бриллиантовое колье.
- Она пахнет подвалом, Санти. От неё несет страхом и поражением. Неужели ты настолько голоден, что готов питаться падалью со стола Моретти?
Бьянка побледнела так, что стали видны синие жилки на висках. Она сжала край скатерти, и я видел, как дрожат её пальцы. Её смешивали с грязью, методично и профессионально, выбивая почву из-под ног. Но она не опустила глаз. Она глотала это дерьмо, не меняя выражения лица, как настоящая львица клана, которая знает: львам плевать на мнение гиен.
И тут взорвался Санти.
Он не просто встал - он оттолкнул стул так, что тот с грохотом отлетел к стене. Брат оперся руками о стол, нависая над отцом. В его глазах полыхало то самое безумие, которое я гасил в нем все эти годы. Но сейчас я не хотел его гасить.
- Закрой рот, отец, - выплюнул Санти. - И ты, Олимпия, тоже.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как гудит электричество в лампах. Никто никогда не смел так разговаривать с главой семьи.
- Она не «объедки» и не «падаль», - Санти медленно повернул голову к матери. - Она - единственное живое существо в этом склепе, который вы называете семьей. Вы можете называть её как угодно, можете плеваться желчью, но запомните одно: Бьянка - моя женщина. И если ты, отец, или твои лизоблюды еще раз откроете рот, чтобы оскорбить её... я забуду, чья кровь течет в моих венах.
- Ты угрожаешь мне ради этой девки? - отец начал подниматься, его лицо багровело.
- Я предупреждаю, - отрезал Санти. Он подошел к Бьянке, рывком поднял её со стула и по-хозяйски притянул к себе, обнимая за талию. - Нам плевать на ваше одобрение. Нам плевать на ваши традиции. Мы здесь не потому, что мы ваши слуги. Мы здесь, потому что Дамиано так решил. А я решил, что Бьянка теперь носит фамилию Висконти не только на плече, но и в сердце.
Он посмотрел на меня, и в этом взгляде была просьба и вызов одновременно. Я слегка кивнул.
- Ужин окончен, - холодно произнес я, бросая салфетку на тарелку. - Санти, уведи Бьянку. Ей нужен отдых, а не лекции по морали от людей, у которых совести меньше, чем у крыс в Ист-Энде.
Олимпия задохнулась от возмущения, а отец стоял, тяжело дыша, глядя вслед уходящему брату, который бережно вел Бьянку к выходу. Она выдержала. Она не сломалась, а Санти окончательно перерезал пуповину, связывавшую его с родительским контролем.
- Вы совершаете ошибку, Дамиано, - прошипела Олимпия, глядя на меня. - Эти люди уничтожат вас изнутри.
- Нет, мама, - я поднялся, застегивая пиджак. - Эти люди - это новая армия. А вы... вы просто старая декорация. Завтра вы покинете мой дом. Это не обсуждается.
Я вышел из столовой, чувствуя вкус победы. Бьянка доказала свою ценность, Санти показал зубы. Теперь доска была очищена от старых фигур. Осталось дождаться только одну - ту, что сейчас где-то в море гладит лезвие своей катаны.