Порыскали глазами туда-сюда

Федот чувствовал себя секретным агентом. Он понимал, что играет далеко не ту роль, о которой мечтал: человека, который докапывается до правды, но он принял решение идти до конца, а ни одного шага ему не удалось бы сделать без той помощи, которую ему оказал неизвестный. Думая о своей роли в текущих событиях, он ощущал себя пешкой, а не фигурой. Он не мог претендовать даже на роль противного провокатора. Конечно, к нему закрадывались мысли о том, что стоило проявить характер и не вестись на предложение лёгкой информации. Но шаг был сделан, игра уже шла, ему надо как-то барахтаться.

Действующий президент Владимир Лубянский подписал закон о смертной казни буквально за день до начала президентской гонки.

Федот не вполне понимал это: молот народного возмущения обрушивался как раз на действующего президента, а ведь он уже заявил о намерении баллотироваться на новый срок. В то же время инициировал отмену моратория и проталкивал её именно Николай Работников, который собирался соперничать с текущим президентом с позиции правых ультрарадикалов. Так рассуждал Федот. Что сподвигло президента Лубянского на такой поступок?

Голос по телефону попросил Федота пока не публиковать переданные ему материалы, среди которых были устные договорённости Работникова с главой Гвардии, даты, числа, суммы, и даже обещания титулов.

***

Грубо прописанные идеологические клише заливались в головы людей как кислые щи в глотки непритязательных к пище зэков. Повсюду были развешены плакаты с призывами к расправам над «врагами России» – речь, как обычно, шла о «предательстве либералов» но главное внимание почему-то уделялось гомосексуалам и квир-сообществу.

Федот поделился своими находками с бывшим научным руководителем на кафедре. Пожилой, тёртый мужчина с опрятной седой бородой задумчиво упёрся глазами в пол.

– Давно ты этим делом занят? – наконец спросил он.

– Полгода, – ответил Федот.

– Скверное это дело. На тебя напали тогда за твою нюхательную деятельность. Тогда дело было только в политике, а сейчас ты в личное полез. Скверно.

– Дело куда значительнее, чем кажется, – взбеленился Федот – те, кто призывает ввести в России православный халифат и убить всех геев, сами геи, если не поголовно, то в большинстве. Судя по широкой осведомлённости священников, в деле высшие силовики, потому что они тусуются с теми же священниками. Вся эта группа, если за ней понаблюдать так или иначе замазана...

– Ты хорошее слово подобрал: замазана. А теперь послушай. Не усердствуй. Ты уже много сделал тогда и получил за это по черепу. В такой ситуации, как нынешняя, лучшим для тебя будет уехать из страны и забыть наш разговор. Я не хочу, чтобы из-за тебя моя семья пострадала. Да и сам я себе дорог.

– Мы можем это остановить, нужна прозрачность!

– Мы – не тот народ, который остро реагирует на грязь в верхах. У нас все привыкли считать, что раз человек в политике, он в чём-то, как ты сказал, замазан, поэтому реальные факты о какой-то грязи на чьей-то заднице никого не подвигнут на действие. А вот ты попадёшь. Да собственно, считай, ты уже попал. Не спорь! – вдруг поднял он голос, видя, что Федот хочет возразить – Я жил в этой стране до того, как ты родился. Политические баллы работают там, где есть институт репутации, а тут его нет, ты ничьего положения своими находками не подорвёшь. А тебя просто шлёпнут, а потом будут крутить в СМИ, рассказывать, что у нас право не уважают, а политики все мерзавцы. И те же самые люди, которые будут так считать, в то же время будут радоваться новым боевым ракетам или тому, как президент или министр «жёстко ответил» кому-нибудь там. Про тебя никто не вспомнит уже через неделю, кроме близких и небольшой кучки людей с хорошей памятью и не обделённых интеллектом, которые в силу обстоятельств не вошли в элиту.

– Что вы предлагаете? Просто так вот это оставить? Чёрт с ней с их гомосексуальностью, мне до неё как таковой нет дела, но информация об этом подорвёт саму платформу, с которой они выступают. Они не смогут говорить, что хотят вернуть традиционные ценности!

– Ты что, не слышал, что я сказал? – с раздражением спросил пожилой преподаватель.

– Всё я слышал.

– Сиди и не дёргайся. Если есть возможность уехать, уезжай. Я тебе помогу деньгами, если надо. Остановись ты на чистой политике, отделался бы может тем избиением, но ты залез на личную территорию, и наверняка об этом известно – не один ты умеешь наблюдать. Просто исчезни.

Было неприятно слышать эти слова, произнесённые знакомым голосом, но с новой, дикой интонацией. В голосе этого человека звенели такие эмоции, которые невозможно было предположить в нём, слушая его на лекциях.

Федот обнаружил, что стоит. Он не помнил, как встал – видимо вскочил, когда его поразила мысль об огромной несправедливости и об опасности, угрожающей лично ему. Он сел и грубо растёр руками лицо.

– Мы вот так будем наблюдать за происходящим? Ведь после переворота здесь жить невозможно станет, вам тоже нужно будет уезжать.

– Как я сказал, я живу тут дольше тебя. Настолько, что помню ещё советскую власть. Тогда тоже ничего нельзя было, но все всё делали. Были и выставки запрещённого искусства, и концерты, и литература, которую официальная цензура не пропускала. Жизнь всегда пробивает себе дорогу – сквозь любую мразь.

– Разве религиозная клерикальная диктатура не хуже коммунистической? Ведь идеи коммунизма – это порождение модерна, они хоть что-то впитали от просвещённого гуманизма, а религиозное мракобесие – это привет из Средневековья, а там нравы куда жёстче.

– Вот подумай, зачем действующему президенту и его команде понадобилось так раскручивать религиозную тему, пускать священников в школы, а?

– Воздействие на мозги, выработка послушания, идеологическая прокачка.

– Ну вот тебе и ответ. Никто не пустит мракобесов и адептов тёмного просвещения дальше, чем просто похулиганить на улицах. Ими поиграют, а потом перебьют и сделают вид, что спасли от них страну. А потом скажут, что народ – Гитлер и объявят себя защитниками свободы, поотрезав вместе с этим пути наверх всем, кто не их дети и любовницы.

– А у вас нет чувства, что это всё вышло из-под контроля?

– Любой инструмент запугивания и манипуляции может выйти из-под контроля в момент слабости системы. В истории это часто наблюдалось, ближайший к нам пример – это роль КГБ после смерти Иосифа Виссарионыча. Выстроенная вокруг его фигуры жестокая система зажила своей жизнью без Вождя. Да и при нём во многом тоже. Здесь может быть тоже самое, но я, если честно, этого пока не вижу. Тёмное просвещение, может быть, уже надуло в уши людям и детям в школах достаточно религиозной пурги, но всё-таки окружающая нас реальность, сам образ жизни предостерегают нас от полного интеллектуального падения. Думаю, то, что мы сейчас наблюдаем – это тревожный звоночек, мощная отдача в системе от её же орудий, но не реальный переход к Средневековью.

Федот молчал. Слова наставника его успокоили, он смог остановить бешеный поток хаотичных мыслей, из которого не мог выхватить ни одной, чтобы принять какое-нибудь решение. Несколько секунд спустя он встал.

– Спасибо вам. Не уверен, что всё так, как вы сказали, но хочется верить, что да. Пережду где-нибудь. Уеду в тайгу может. Или в Европу, не знаю.

– Конечно пережди. А там вернёшься, продолжишь учёбу, как всё уляжется. Я постараюсь тебе выбить академический отпуск, чтобы не отчислили. Всё уляжется, не принимай близко.

Если бы Федот знал, насколько выверенным было враньё пожившего зайца, он бы занервничал ещё сильнее.

***

Выборы прошли так, как и предполагал Федот: они были сорваны, Работников захватил власть силой.

Всеобщая истерия по поводу ЛГБТК+, которой не было ещё пару месяцев назад и воинственная риторика американцев, эффект которой был усилен внутренней антизападной пропагандой, привели к власти человека, который намеревался ввести государство и общество в Новые Тёмные Века. В программе Николая была тотальная бюрократизация общества, чтобы ни одно действие не могло быть совершено без получения разрешения от «органов», религиозная мораль, которой будет заведовать церковь, и вертикализация общества путём введения гражданских статусов для всех без исключения граждан. По его программе каждый гражданин, даже не достигший совершеннолетия, считается государственным служащим: военным или гражданским – кому как повезёт, продвижение по рангам рассчитывается от цифрового индекса, которое оценивает его вклад в укрепление страны. Всё это предусматривало полную отмену свободы слова и публикации своего мнения, монополию статусов на информацию и идеологию, где объём публикуемых знаков и битов видео и аудио зависит от статуса в иерархии. Когда Федот читал эту программу реформ, он подумал о том, что большевики в своё время качнули маятник социальной инженерии в одну сторону, затем потеряли над ним контроль, а он по инерции залетел в диаметрально противоположную сторону. Но у этих крайностей есть одна очевидная общая черта: ничего хорошего для граждан.

Естественно, кандидат с такой программой не мог победить на выборах, даже с учётом того, что в политической агитации использовались отсылки к Сталину, железному порядку с твёрдой рукой и социальной справедливостью. И для Федота было очевидно, что в стране с городским населением такой кандидат может выступать только как живое пугало, но проблема была в том, что в последние годы власти очень активно заигрывали с архаичными инструментами контроля над обществом, в первую очередь с церковью, и это обернулось против них. Используя влияние местных церковных иерархов на муниципальные власти в совокупности с шантажом и запугиванием, они добились объявления выборов заведомо нелегитимными и провозглашения диктатуры Николая Работникова.

Начались волнения. Люди, взбешённые столь наглым воровством их права на участие в управлении государством, нестройными толпами пошли по улицам всех городов, требуя возвращения выборов. И вот тут на сцену вышли организованные парамилитаристские религиозные группировки и в первую очередь «Девяносто Девяностов». Они были хорошо скоординированы, имели при себе оружие, в том числе огнестрельное. Со страшной жестокостью они стали разгонять протестующих. Полиция и Гвардия не останавливали людей в чёрном. У них был приказ: бездействовать. На каждого человека в чёрном приходилось по сто протестующих, но нестройные толпы горожан легко разрезались сплочёнными группами людей, готовых применять терминальное насилие. Полетели сообщения об убийствах. Люди, сбитые с толку бездействием официальных силовиков, не знали, что им делать, они не понимали, что это за чёрные капюшоны и почему полиция и Гвардия ничего не делают, когда те лупят их палками с гвоздями, арматурой, а иногда плётками.

Читая статьи о подобном, Федот раньше даже не предполагал, что это настолько страшно. Потому что подобное всегда происходит где-то в песчаных барханах или каких-нибудь джунглях, а сейчас события, настолько неподконтрольные, что их можно уподобить самой судьбе, потому что в них участвовали миллионы, давили на него так, что он понял истинный смысл сравнения человека с песчинкой или каплей в океане. Мир вокруг менялся, а он просто сидел, переводя взгляд от монитора к окну, за которым сочными зелёными тонами играла цветущая весна.

Когда отключили Интернет, Федот задумался об отъезде и вместе с тем о том, чтобы пойти и встать на площади, и обратиться к людям. Он не думал, что отключение Сети может вызвать такие эмоции. Это была смесь страха перед неизвестностью, но в то же время возбуждающее волнение от каких-то смутных возможностей, которые могут прокрасться в этой суматохе, потому что любая неопределённость – это не только угроза, но и шанс.

Сопротивление горожан чёрные капюшоны подавили за три дня. Люди испуганно сидели по домам, а весь мир испуганно наблюдал за развитием событий в стране с огромным ядерным арсеналом.

Вечером третьего дня от новой власти поступил первый сигнал. Выступал сам Работников. Он сменил строгий костюм на длинное пальто, которое отдалённо напоминало униформу, зализал волосы и держался совершенно иначе. Раньше он был прямолинейным правдорубом от народа с военной выправкой и простоватыми повадками. Сейчас на экранах был моложавый, смелый предводитель, готовый отдавать приказы на постройку космических ракет и на убийство.

Выступление было обставлено как триумф народной воли, которая вынесла на поверхность «хтоническое русское состояние общества». Отсылки к мнимой народной воле через головы политических институций – один из признаков авторитарных и тоталитарных государств.

Федот отчётливо понял теперь, что имел ввиду его наставник – почему он был так уверен, что Федоту нужно бежать. Дело в том, что Федот понимал все эти схемы манипуляции общественным сознанием, он был обучен этому, но при этом не являлся частью той пропагандистской машины, на которой будет держаться этот режим. Он будет непримиримым врагом, даже если оставит журналистику и станет садовником. А учитывая, что он уже публиковал материалы про Работникова и более того – владел его голубой тайной...

Патриотический страх за страну сменила паника.

Подозрительное бездействие Гвардии во время активности радикалов после выступления Работникова сменилось беспрецедентным насилием в их отношении. Теперь уже людей в чёрных капюшонах расстреливали и давили колёсами БТР. Николай объявил себя спасителем граждан от этих диких людей в чёрных капюшонах и хранителем законности. Значительную массу населения это устроило.

Вчерашние союзники стали отягощающим пассивом, от которого демонстративно избавились. Революция, как всегда, сожрала своих отцов.

***

В высокий кабинет зашёл Зотов. Он был в полевой форме без знаков отличия, потому что воспринял предложение войти в новую аристократию всерьёз – старые чины и звания ему были не нужны.

Николай не встал, чтобы поприветствовать его. Ему больше не нужно вставать. Он внимательно изучал лист бумаги, который достал из красной папки. Там был доклад о международной реакции на его переворот. Перед этим он прочитал доклад о том, как обстояли дела внутри страны. Похоже, должностей и привилегий придётся раздать большое количество, но и убить тоже придётся многих. По какому-то странному совпадению, многие из тех, кто был клеймён его гомофобной риторикой, перешли на его сторону, а люди без компрометирующих наклонностей остались на стороне республики.

Зотов стоял перед ним уже некоторое время. Он не позволял себе переминаться с ноги на ногу, потому что ощущал себя в полном праве – ведь это он сознательно не отдал приказ Гвардии сломать людей в чёрных капюшонах, это он не стал защищать демократические институции, позволив вымести весь нелояльный бюрократический аппарат пистолетами и арматурой, а потом приказал раздавить тех, кто это сделал.

Выдержав внушительную паузу, причём Зотов точно знал, что тот держит её нарочно, Николай тихо сказал:

– Докладывайте.

– Разрешите осведомиться, о чём докладывать? – Зотов понимал о чём речь, но тоже решил дать понять этому мальчику, что он знает себе цену.

– Что с тем человечком? – также тихо и отстранённо уточнил Николай.

Он дал это поручение Зотову, потому что никаким другим ведомствам силовиков он не доверял – их ещё предстояло привести к покорности.

– Бекхан умер в Грозном от передозировки три недели назад. Там оказывается микроскандал был, потому что в его доме нашли, помимо наркотиков, мальчиков, отправленных на перевоспитание, но местные, как обычно, припугнули журналистов и всё замялось. Они пытались там всё преподнести, мол это большая ирония, что человек публично торгующий ненавистью к геям, сам оказался им. Кхм! – он кашлянул в кулак и повисла некоторая пауза, всё-таки Зотов и Николай знали кое-что друг о друге – Но всех или убрали, или выдавили. Родственники боятся говорить.

Николай нахмурился. У него были далеко идущие намерения в отношении этого человека. Он однозначно намеревался нарушить его pvdicitia при помощи хитрых инструментов – для начала, а потом уж помариновать его в подвалах Лубянки. Но судьба распорядилась иначе.

Впрочем, решил он, это не главное. Главное, что он в Кремле, и он тут не наместник, не временщик, а полноправный хозяин. Теперь-то будет кому навести порядок в России, не опасаясь мнения глупцов и недоучек, которое они явят на выборах. И маленькие грешки его окружения и его самого – это лишь крохотная язвинка на теле общества, которое он планировал сделать здоровым во всех смыслах. А даже наоборот – эта язвинка делала его рабочий коллектив плотнее, заставляя держаться друг за друга крепче, а врать убедительнее.