Преследование целей

Механически поцеловав жену и детей, Николай покинул свой дом. За воротами был припаркован недавно арендованный на подставное имя седан. Он сел в него, и машина мягко тронулась, похрустывая колёсами об асфальт.

Повороты и светофоры снова были препятствием на пути важных целей Николая. Он поджимал губы, видя, как очередной автомобилист не просто не пропускает его, но ещё и сигналит, если водитель по его просьбе нарушал правила. Откуда им было знать, что кроется в его голове, что он намерен сделать для них? Если бы эти люди знали, какую нагрузку ему приходится выносить... Причём ноша была двухсторонней: надо быть примерным семьянином и образцом культурного кода русского православного человека, и при этом скрывать свой тайный, почти сакральный внутренний мир, который требовал уплаты цены грехом за социальный успех.

На этот раз они встретились не в столь экзотическом, как баня, месте, а на личной даче Зотова. На взгляд Николая, это тоже было весьма рискованно, но хозяин был вполне уверен в непроницаемости стен, раз позвал его именно сюда.

Машина встала у парадных дверей.

Встретил лично Зотов. Николай с громадным удовольствием отметил это обстоятельство. Раньше он бы не вышел, а теперь вот он: стоит в своём домашнем хлопковом костюме, расшитом тюльпанами и выглядит так, словно только что боролся на татами. После официального объявления о том, что на ближайших президентских выборах Николай, будет выставлять свою кандидатуру и за ним есть серьёзная поддержка, все, в том числе коллеги-сенаторы, стали абсолютно по-другому себя вести.

– Доброго дня Вам, Николай Викторович, – пожал ему руку и даже слегка наклонил голову глава Гвардии.

– Здравствуйте, – желая держать исключительно деловой тон, ответил Николай.

– Проходите, вы как раз к чаю.

Необычайно приветливая и лёгкая манера Зотова для Николая была крайне непривычной. Он диссонировал – в самом прямом смысле диссонировал, как раздолбанное пианино зачем-то выкаченное на сцену, диссонирует с привычно-складными звуками оркестра.

За столом с чаем и пирогами они провели утомительные полчаса светской беседы с семьёй Зотова. Присутствовали его жена и двое взрослых сыновей, оба были в форме. После попивания чая Зотов хлопнул рукой по столу и доверительно наклонился к Николаю, демонстрируя своё расположение.

– Ну что, дорогой Николай Викторович, удалимся в, так сказать, более приватную атмосферу, чтобы поговорить о делах?

Николай кивнул.

– Вы нас извините, – обратился он к семье.

Те очень слаженно заулыбались и закивали.

– Ну конечно-конечно, – пролопотала его жена.

Они поднялись и переместились в «каюту», как называл почему-то Зотов свой кабинет.

– Я вас поздравляю, Николай Викторович, с, так сказать, новой вехой карьерного пути.

Губами он улыбался, а глазами внимательно и оценивающе разглядывал Николая. Всё-таки политики из военных так себе, хотя некоторые преимущества в формировании характера в их среде всё же имеются.

– Да что вы, – Николай ответил неоднозначно.

Зотов запнулся – не понял, как расценить эту фразу.

– Нам с вами нужно поговорить об очень серьёзном деле, – сказал Николай – и очень важно, чтобы этот разговор остался между нами при любом раскладе сил после выборов. При любом! – он подчеркнул эту мысль.

– Я думаю, что понял вас.

– Считаю важным напомнить вам кое о чём. Грядущее предприятие несёт кое-какие риски... Не только карьерные, – сообщил Николай.

– Я полагаю, вы ко мне обратились, потому что не считаете меня трусом? – осведомился Зотов.

– Нет, я не в том смысле, что вы струсите вступить в дело – я о том, что молчать надо даже, если в итоге ваши услуги не понадобятся, и даже если в итоге я проиграю.

Зотов попытался снова сказать что-то позёрски-вежливое, но Николай поднял руку в останавливающем жесте.

– ... поэтому, не сочтите за грубость, но я вынужден напомнить вам о наших общих предпочтениях в половой сфере, чтобы мы оба были уверены, что находимся в одной связке и при вашем предательстве, ваша голова покатится рядом с моей.

Николай внимательно следил за лицом Зотова: у того промелькнули зародыши показного возмущения, ярости, сожаления, что связался с ним, намерение выкрикнуть «пошёл вон», но в итоге все они были умело абортированы волей и искусством старого игрока, играющего в большую игру.

Лицо Зотова вообще лишилось эмоций.

– Теперь мы друг друга понимаем полностью, – подытожил метаморфозу Николай.

– Что вы намерены делать? – спросил Зотов.

– Как вы знаете, через несколько месяцев в стране будут выборы, и я намерен принять в них участие. Но вы также знаете, что в России результаты выборов всегда известны заранее, так что я не могу рассчитывать даже на твёрдое второе место: главный должен выигрывать с заметным отрывом. Используя ресурсы, выделенные Кремлём платформе, от которой я выдвигаюсь, я намерен поломать эту порочную машину и добиться реальной победы.

– Вы прямо как либерал сейчас рассуждаете, – прихмыкнул Зотов.

Похоже, он сейчас реально занервничал, потому что так сымитировать нервический смешок, а заодно и специфическую, согнутую позу смог бы только профессиональный актёр. Это было видно даже на нечётком видеоизображении. Федот наблюдал за разворачивающейся картиной с искренним интересом.

– Вы не поняли. Я не намерен чинить механизм коррумпированной выборной машины и одолеть в честных выборах. Я хочу победить сам институт выборов. Мы восстановим в России монархию.

– О как!

– Подождите, не ёрничайте. Вы ведь понимаете уже, для чего я с вами говорю. В ваших руках вся внутренняя сила сейчас, потому что армия может принимать участие в боевых действиях внутри страны только в случае введения особого правового режима – контртеррористической операции, к примеру. Но на это требуется время и веское основание. Плюс, армейские части расквартированы далеко, а ваши гаврики всегда рядом и готовы применять силу против сограждан. Возможно, я это особо выделяю: лишь возможно, что мне понадобится помощь Гвардии, чтобы справиться с вековой задачей и восстановить историческую Россию, но мне нужно знать сейчас и наверняка, что вы готовы в любой момент прийти к нам на помощь.

– Это... Вы предлагаете совершить преступление, пойти на государственный переворот!

– Во-первых, вы бы меня к себе не позвали, если бы не считали, что со мной у вас могут быть перспективы. Не прикидывайтесь, будто вы не понимали о чём я намерен разговаривать.

Зотов зажевал губами.

– А, во-вторых, я говорю не о перевороте. Я говорю о революции, то есть о коренном сломе государственно-общественного строя. Оцените масштаб! Мы построим империю! И этой империи понадобится своя аристократия. Как думаете, из кого мы её будем формировать: из тех, кто нам помог или тех, кто сопротивлялся?

Он выдержал паузу.

– Подумайте: никакого общественного контроля, который закидывает вас говном в случае каких-то нарушений силовиками закона, никаких выборных клоунад, из-за которых можно лишиться поста даже находясь на невыборной должности. Всё стабильно, всё всегда в одних руках. Для ваших сыновей будет всегда гарантировано место в высшем кругу хоть государственной, хоть гражданской службы, потому что они по праву рождения будут принадлежать к высшим. Помогите нам.

Зотов молча сидел, прикусив фалангу указательного пальца. Наверно, никто в жизни не видел его в столь откровенной и даже беззащитной позе.

Федот в волнении вглядывался в зернистое изображение со скрытой камеры на своём компьютере. И он дождался: Зотов кивнул.

Он быстро скопировал видео на несколько носителей, спрятал их по всей квартире, спустился в подвал, сделал закладку и там, последнюю маленькую флешку он положил в карман и отправился к одному свежему человечку из окружения Николая, которого недавно откопал при анализе фотографий детей Работниковых в соцсетях.

Было страшновато от того, что он не знал, кто этот человек, приславший ему видео. После прошлого контакта с ним, а судя по голосу, это был тот же, он попал в больницу, хотя и приобрёл славу.

Заказ был прост: опубликовать этот видеоматериал, когда поступит сигнал. Но Федота не устроила роль шлюза сточной канавы подковёрной грызни российских элит. Он решил провести самостоятельную проверку данных, полученных от анонима.

Он вбурился в метро. Время было в районе одиннадцати вечера, и просторные станции московского метро были по-настоящему просторными. Удивительно, насколько по-иному воспринимается привычное пространство, в котором нет людей. Обычно, из-за нескончаемых толп огромные залы подземки кажутся маленькими и тесными. Привычно-душный зал выглядел как гранитный ангар с причудливым авангардистским декором.

Федот, вяло перебирая ватными ногами: ему казалось, что за ним следят, прошёл на середину гигантской станции и стал ждать поезд. Тот долго не шёл: по вечернему канону, и напряжение Федота всё нарастало. Он вдруг снова, как когда его избивали, почувствовал себя беззащитным, открытым для удара с любой стороны, потому что любая группа интересов, даже та, которая сливала ему информацию, могла его раздавить. Здесь на станции, почти без людей его могли избить, даже убить, если некто сочтёт, что он слишком мешает. И этим людям ничего не будет, несмотря на публичность.

Вдруг в его сознании что-то сместилось. Ему надоело бояться. Он понял, почему он вообще всё это делает, за что он борется на самом деле. Те цели, которые он ставил в начале расследования, стали казаться абсолютно фантастическими и даже смешными. Ну кто он такой, чтобы предотвратить госпереворот? Разве у него есть хоть какой-то вес? Он ничто, песчинка. Он осознал, что бороться нужно за то, чтобы не было этого паскудного страха, чтобы какая-то мразь не могла в тебя вцепиться, как будто нет никаких законов. Что бороться нужно за такое общество, в котором журналист и любой другой человек может делать вещи, прямо не запрещённые законом и чувствовать себя в своём праве, а не оглядываться постоянно. Это осознание собственного интереса, а не отвлечённых идей придало реальный смысл его расследованию и укрепило его тело: мускулы перестали подрагивать, он даже почувствовал, что распрямляется, словно до этого стоял сгорбившись.

Шумный поезд выскочил из тоннеля, поднимая миллиарды невидимых пылинок, о которых знает каждый внимательный человек, ездящий в метро каждый день, потому что вечером, высморкавшись, видит на пальцах тёмные пятна, похожие на сажу. Федот шагнул в передвижную платформу и двери за ним закрылись.

От конечной станции метро он проделал долгий путь до православной обители вглубь Подмосковья. Для этого он позволил заманить себя одному грузину-бомбиле, который тихим голосом с сильным акцентом называл цену каждому выходившему из метро позднему пассажиру. «Чэтырэста». Люди, в том числе и сам Федот, сначала проходили мимо, но потом сказанное доходило до них, и они возвращались к ночному бомбиле. Таксисты, не подключённые к разным интернет-сервисам – большая редкость и понятно: их цены раз в пять выше сервисных, но именно такой сейчас и нужен был Федоту. Ему не хотелось, чтобы кто-то мог выследить его маршрут. Для этой цели он внимательно поглядел на адрес, чтобы запомнить, а затем выключил смартфон и спрятал его в траву на склоне железнодорожной насыпи.

В такси набилось 6 человек, не считая водителя. Машинка была небольшой и старой, так что путешествие было не из приятных. Пришлось терпеть час до первой остановки, где они высадили кого-то в каком-то подмосковном городке, а потом с интервалом 30-40 минут следующий какой-то кто-то покидал их убогий транспорт, и они продолжали двигаться на край ночи. Было очень неуютно без собственного навигатора.

Федот не стал пересаживаться на первое сиденье – ни к чему светить лицом перед водителем, все риски надо свести к минимуму.

Обитель была накрыта ночью. Только несколько лампочек или свечей прорывали это космическое одеяло. Федот расплатился наличностью впервые за несколько лет и пошёл по деревянной дорожке, построенной на сваях над землёй, чтобы её не затапливало весной и осенью. Дорога отзывалась его ступням глухим бубнежом мёртвого дерева и нередко вскрикивала традиционным скрипом рассохшихся старых досок, по которым били тысячи надменных ног. Эти дикие в спокойствии ночи звуки трепали ему нервы.

Было влажно и холодно, несмотря на лето. Его никто не ждал. Он даже не продумал план разговора. Говорят, что лучше плохой план, чем никакого, но в его случае спонтанность была лучшей тактикой. Тут пан или пропал: с ним либо будут говорить, либо нет.

Двор не был обнесён забором – это не монастырь, но Федот всё равно ощущал себя нарушителем границы. Его не встретил даже лай собак. Он направился к зданию, в окнах которого был свет.

Закрытая дверь. Стучать совсем не хотелось. Чувство, что он проник туда, где его не ждут, сковало волю и ему, словно вору, не хотелось привлекать внимание. Но ведь он здесь именно, чтобы привлечь внимание, иначе как поговорить с нужным человеком?

Его цель зовут отец Афанасий. Из открытых источников Федот выяснил, что он ещё молод и что он был протеже покойного отца Даниила – духовника Николая с юных лет.

Он, наконец, решился – просто потянул за ручку и вошёл.

Внутри было полутемно, пахло едой и воском. Здесь жили люди. Ощущая себя по-идиотски, ведь он всё ещё крадётся, хотя не имеет преступных намерений, Федот поднялся на второй этаж, где он видел огни в окнах. Тут он всё-таки постучал в одну из дверей.

После стука прошло с десяток секунд, до обитателя комнаты словно доходило, что произошло. Потом зашуршала ткань, раздались босые шлепки.

Дверь открылась, открывший не спросил кто за ней.

Это был молодой мужчина в рясе с узкой длинной бородой. Прошло всего несколько секунд с момента, как Федот услышал шуршание ткани до момента, когда отец Афанасий открыл дверь – значит он уже был одет. Федота озадачила эта деталь.

– Доброй ночи, – глуповато сказал Федот – моё имя Федот, мы не знакомы, но имеем одного человека среди общих знакомых, о котором я очень хочу поговорить с вами.

Отец Афанасий отступил от двери, открыв проход в комнату. Федот поразился тому, насколько этот человек доверяет миру.

В небольшой комнате была кровать, небольшой столик и зеркало. Но внимание Федота привлёк угол с иконами и тонким ковриком перед ним. Перед иконами горела лампада. Он стоял на коленях в красном углу, понял Федот, молился – поэтому он был одет, и об этот ковёр зашуршала его ряса, когда он вставал с колен. Но это лёгкое удивление резко сменилось более сильным, когда Афанасий заговорил.

– Вы тут по поводу Николая Работникова?

Времени, чтобы обдумать ответ не было, поэтому Федот сказал правду:

– Да.

– Ко мне часто обращаются с этим вопросом, им многие интересуются, но мне им всем нечего сказать, вам тоже.

Говорил он мягко, в голосе звучала какая-то женственная беззащитность. Федот вспомнил разговоры с другими священниками – те были другими, а о таких, как этот, он читал только в книгах, например у Достоевского в «Братьях Карамазовых». Он напоминал младшего брата – Алёшу Карамазова. Этот характер с одной стороны подкупал и располагал, с другой – пробуждал инстинкт хищника: наброситься на него и истерзать вопросами. Но была и третья сторона: в Федоте пробудились благородные чувства, не позволявшие давить на этого человека. Их Федот отмёл, потому что, послушайся он этих чувств, ему пришлось бы развернуться и покинуть это место.

– Вы не будете против, если мы всё-таки поговорим, я не отниму много времени?

Он понимал, как тупо это звучит, когда на дворе за полночь, но не смог найти ничего лучше.

Молодой священник неловко улыбнулся, как бы показывая, что очевидно, что он против, но деваться ему некуда.

Жертвенность этого человека ещё больше смутила Федота.

– Вероятно вы поддерживаете его? – спросил Федот.

– Да, он стоит за веру, за народ, за правильные ценности. Не только я, но вся церковь его поддерживает.

– А можно личный вопрос? Вот не как священнослужителю, части церковной организации, а просто как верующему человеку. Вы же верите?

Афанасий посмотрел на него и опустил глаза в пол.

– Если бы вы узнали о Николае что-то такое... Хотя нет, я не хочу сплетничать. Давайте так: вы ведь не хотите возрастания сил зла в мире?

– Не хочу, – просто и без иронии ответил Афанасий, хотя не мог не видеть в вопросе подвох.

– В человеке, которого вы поддерживаете есть нечто такое, что делает его плохим. Очень плохим. Из-за него может начаться гражданская война. Не только из-за него, конечно, но он является ледоколом этой силы.

Выражение лица Афанасия поменялось. Он стал внимательно вглядываться в глаза Федота. Он словно бы услышал нечто, чего не ожидал услышать. Федот уловил это и продолжил линию.

– Я не сотрудник спецслужб, я журналист... – он понял, что не может показать журналистское удостоверение – но у меня есть очень важная информация, касающаяся этого человека. Он задумал очень опасное для страны дело. Опасное для всего мира, потому что Россия – страна с ядерным оружием...

Он подождал реакции от священника, но тот только как-то растерянно смотрел на него.

Федот не вполне понимал, о чём тот думает, но продолжил.

– Те материалы, о которых я говорю, содержат информацию о государственном перевороте, который готовит Николай.

Он замолчал, внимательно глядя на собеседника. Тот ещё какое-то время смотрел в ответ, затем опустил глаза и сглотнул.

– Он хочет победить на выборах, – заговорил священник – пусть его взгляды не близки современным горожанам, но это не государственный переворот. Его победа будет означать переворот в сознании, значит люди проголосуют за те ценности, которые он выражает.

– Афанасий, прошу вас! Вы же понимаете: в администрации президента решили пустить его на выборы не для того, чтобы он выиграл! Но, если даже выборы были бы честными, уровень его поддержки находится в пределах статистической погрешности! Я обещал не тратить ваше время, поэтому скажу откровенно: он готовит именно силовой захват власти. Мои сведения точны. У него есть ресурсы. Джинн, которого Кремль выпустил из бутылки, сорвался с цепи. Мне нужна ваша помощь, чтобы предотвратить это!

Афанасий улыбнулся.

– Вся власть от Бога. Если Николай победит, значит такова Его воля.

– Вы серьёзно?! Но это очень удобный способ оправдать любую жестокость и беззаконие. Вы же видите что происходит: группка людей сговорилась и решила узурпировать всю власть в стране, где здесь бог? Люди просто придумали это, чтобы прикрывать свои амбиции. Мы в состоянии повлиять на эту историю здесь и сейчас, понимаете?! Люди управляют миром – не небесные существа! Да и небес-то нет, которые описаны в ваших книгах. Мы с вами можем помешать случиться антинародному перевороту, от вас требуется лишь небольшая помощь.

– Ну, пусть даже так. Как я могу помочь вам в этом, если бы даже захотел?

– Мне рассказали про вас как про духовника Работникова, вы знаете его уязвимые места. В каких вы с ним отношениях?

Священник распрямился. В этом движении вроде не было ничего особенного, но с учётом его мягкого характера, оно выдавало бурю. Федот поспешил уточнить.

– Я сказал это только, чтобы уточнить, насколько вы близки с Николаем, чтобы понимать точность тех сведений, которые мне от вас нужны.

Федот вдруг понял, что безобидная фраза «насколько близки» с учётом того, о какого рода сведениях пойдёт речь, прозвучала очень задевающе.

Губы священника сжались.

– Вы не понимаете. Этот человек, – он поднял руку, словно одновременно пытался подыскать нужное слово и нащупать небо – он несёт огромное бремя. Этот груз... Да вы не поймёте. Он несёт его на себе, чтобы другие могли быть от него свободы, чтобы запретить это по всей стране, раз и навсегда.

– Вы про его сексуальные предпочтения? Я ещё не спросил, подождите...

– Не продолжайте, не надо. Вы не можете этого понять. Да, он грешник... – он замолчал и надрывно посмотрел в глаза Федоту – Я тоже.

Федота испугал его взгляд. Сначала он напомнил ему ангела, потому что говорил так легко, вообще казался простым, лёгким и чистым. Но сейчас на него смотрел ангел наоборот – перевёрнутый ангел.

Федот не стал возражать в том духе, что от больного семени не вырастет здоровое растение, да он бы и не смог возразить – настолько его поразила перемена в священнике. Фраза «я тоже» всё ему объяснила. Святой отец помогал Николаю нести бремя мужеложества не только словом.

– Я... Я думаю, что я понял.

– Ты не поймёшь.

– Ладно. Ладно, – Федот не знал, что сказать – сейчас поздно, я не смогу уехать, можно я где-нибудь тут заночую?

Афанасий молча вышел из комнаты, Федот понял его так, что он должен идти за ним. Он чувствовал себя лишним здесь. Хотелось даже убежать не оглядываясь, зажав портфель под мышкой, как делали экзальтированные дворяне в книгах 19го века, но жизнь – не проза, и убегать куда-то посреди ночи, находясь в лесистой глуши – крайне глупое мероприятие.

Они подошли к двери, похожей на остальные. Афанасий долго тыкал в скважину ключом, и, когда ему наконец удалось попасть, он, не рассчитав силу, грохнул ею о стену. Федот зашёл внутрь, а когда повернулся, чтобы закрыться, увидел, как священник широким, темпераментным движением ступил в комнату, ухватил дверную ручку и захлопнул дверь, оставшись по ту сторону. Это движение и вся его фигура отчётливо передали состояние, в которое Федот привёл его. Причём нельзя было сказать, что именно это были за эмоции: гнев, ненависть к нему лично или что-то ещё – это была буря.

Федот постоял, посреди комнаты, оглушённый стыдом, положил портфель и лёг на кровать, не раздеваясь.

Странно, но нервное перенапряжение вызвало не бессонницу, а почти моментальный глубокий сон.