Двойные стандарты

Николай наизусть помнил адрес, куда намеревался отправиться, поэтому быстро оделся и вышел из телебашни. Жену он отправил домой на служебной машине, а сам снова взял такси и поехал на встречу.

– Тяжёлое бремя на себе несём, Николай Викторович, – сказал жирный боров с волосатым брюхом, утирая пот со лба.

От него отполз юный мальчик, который только что обслужил его.

Боров был в маске, как и все тут, однако она быстро ему наскучила, и он отбросил её. Впрочем, эти декорации были чисто номинальными: многие лица читались прямо сходу, потому что все так или иначе пересекались в жизни и вместе работали.

Николая передёрнуло от того, что его имя произнесли публично. Это считалось дурным тоном.

Они находились в большом частном коттедже, похожем на готический замок, который принадлежал узкой группе людей через подставные фирмы. Он числился как собственность фонда помощи бедным детям. В каком-то смысле они им и правда помогали: давали еду, крышу над головой. Некоторые потом даже делали карьеру в творческой среде или государственных органах.

Мужчина, который обратился к Николаю работал крупным функционером в следственных органах, так что хорошие отношения с ним были в интересах Николая. В этом заведении все относились друг к другу открыто: раз ты тут, значит ты «в теме» – ты свой.

– Да, тяжёлое бремя, – лениво ответил Николай, разглядывая ногти.

Ему неприятно было видеть короткий красный орган собеседника.

– Мне передали вашу теорию о принятии греха первыми лицами на себя, – он подмигнул Николаю и потянулся за вином.

Речь шла об основанном на изученных Николаем материалах сжатом учении о том, что сильные мира сего должны считать свои пороки дополнительным бременем, которое они должны нести, выполняя свои обязанности перед простым народом. Это преподносилось как последний бастион, который должен не пускать грех дальше. Из-за герметичности и законспирированности этого сообщества люди, состоявшие в нём, чувствовали себя обязанными друг другу, ощущали плечо товарища, а иногда не только плечо. Но из-за той же законспирированности они не имели площадки для обсуждения этих идей, поэтому каждый трактовал их по-своему, и в некоторых ветках первоначальная идея Николая полностью мутировала. Например, некоторые дошли до того, что считали любые перверсивные отношения чуть ли не пропуском в высший свет, обосновывая это тем, что они близки к мифическим андрогинам, которые были и женщинами, и мужчинами одновременно, поэтому традиционные отношения между мужчиной и женщиной считались примитивным суррогатом для быдла.

Для Николая с его религиозным воспитанием его гомосексуальность по-прежнему оставалась извращением, правда с момента дефлорации он довольно сильно сжился со этим открытием и стал гораздо вальяжнее.

– Как у тебя было в первый раз? – совершенно не стесняясь, спросил боров.

– Что? – лениво спросил Николай.

– Ну, это... Как ты понял, что ты заднеприводный?

Николай взбесился. Однако всё-таки следовало оставаться дипломатичным.

– В летнем лагере, спортивном, – невнятно промямлил он.

– А, как у всех, значит. А у меня всё по-другому было, – сказал боров таким тоном, как будто гордился чем-то.

Николай подумал: «Как интересно, что человек, который по долгу службы должен быть закрытым и в обычной жизни таковым является, раскрывается так сильно в комфортных для себя условиях. Причём, чем интенсивней публичная дискриминация, тем сильнее эти люди сплачиваются внутри закрытых сообществ. «Эти люди»... – он усмехнулся про себя – я ведь такой же».

А служитель закона тем временем не затыкался.

– Я, знаешь, всегда был такой активный – ну, по девчонкам. Но чего-то всегда не доставало, какой-то такой закуток внутри, знаешь, до которого ни одна женщина не могла добраться. Ну, дожил так до сорока лет, уже и внимания не обращал. А тут как-то на рыбалке так здорово простудился – простатит жуткий, кровью ссал. Было страшно, что импотентом останусь – ну, решился пойти к врачу.

В его круглом лице обозначилась странная особенность: чем больше он говорил, тем у него больше выкатывались глаза. Николай стал приглядываться: не кажется ли ему?

– Там мне давай антибиотики херачить, ультразвуковой массаж делать, ну и прямой массаж простаты назначили. Я ведь никогда не болел – не знал, чего ждать, а тут врач говорит: «Раком вставай». Ну, он не так, понятно, сказал, но смысл ты понял. На четыре кости. Я спрашиваю: «Зачем?». Он: «Массаж простаты». Я охерел сначала от позы, а потом понимаю, что он мне жопу смазывает – чуть не въебал ему. «Ты чо, охуел?!», – ору на него. А он уже видимо привычный. Такой говорит мне спокойно: «Или вы лечитесь, или я полностью отменяю лечение. Это моя репутация: вы пришли ко мне, и я вас вылечу, если вы не хотите лечиться – вас никто не держит. Но должен предупредить: вы не в том возрасте, чтобы пускать такое на самотёк, есть риск полной сексуальной импотенции и хронических болей». Профессионально сказал так, что меня пробрало больше, чем если бы он орал. Сцепил зубы, наклонил голову. А он ещё: «Прогните поясницу, оттопырьте зад». Пиздец. И как пошёл он шуровать пальцем. Боль, бля, такая, что чуть не завизжал. Пыхтел как пассивный пидарас... От боли – не от удовольствия, – добавил он на всякий случай. Потом ещё мерзко так с конца потекло – ну, ты знаешь.

Его глаза действительно всё сильнее выпучивались, так что Николаю уже было интересно до какой степени они могут вылезти.

А кабан не останавливался.

– Сеансов десять, если правильно помню, было. Короче, первые три были адскими. Я молился перед каждым: бухать запрещено ведь: антибиотики. А на четвёртый, знаешь, как-то в душе прояснилось. Вот тот самый закуток, про который тебе говорил, куда барышни достучаться не могли, вдруг открылся. И когда он опять палец засунул в зад, я так, знаешь, будто взлетел. А в конце, во мне прямо взорвалось что-то. Это, я понял, как бы финал. И в первый раз оно тоже было: как раз когда потекло, но тогда ещё отёк внутренний был, болело всё. Короче, понял я, что мне понравилось, но значения не придал – мужик же. К последним сеансам я уже готов был симулировать болезнь, чтобы ещё помассировали, но он же врач – поймёт. Ну и ясно стало, что прямой, так сказать, кхе-кхе, массаж простаты куда качественней, чем, когда концом в женщину входишь, потому что в оргазме с женщиной твои мышцы в конце сжимают простату, чтобы оттуда секрет выделился, а прямая стимуляция – это ух! Ощущения нереальные. Ну, ты знаешь, кхе-кхе, – он жеманно улыбнулся, что странно смотрелось на круглой харе.

А харя была – чисто маска для фильмов ужасов: глаза выкатились уже настолько, что стало видно обратную сторону глазных яблок с красными прожилками.

– А потом, – он не унимался – стало ясно, что мальчики – лучше всех. Ну, это как с молодухами, если бабы нравятся: всё подтянуто, плотно. Так что я даже не считаю это каким-то извращением.

Николай не помнил практически ничего из той ночи, когда в первый и единственный раз в него кто-то проник, из-за наркотика, которым его накачал Бекхан. Но к своему стыду, он отчётливо понимал, что описанные боровом ощущения очень точно подходили к его состоянию – он точно помнил, что у него тогда текли слёзы от удовольствия и ощущения краха долгих оков.

Слушать эту жирную свинью стало невозможно даже для поддержания хороших отношений с «полезными людьми». Николай резко встал, насколько мог вежливо попросил его извинить и удалился, успев подметить, что глаза силовика резко втянулись обратно, как две жирные, белёсые улитки. Он планировал приятно провести здесь ещё какое-то время, прежде чем встречаться с Орденом – так между собой называли движение «Девяносто Девяностов» его участники, но внутренняя броня, обосновывающая право трахать мальчиков, дала трещину под напором моральных нечистот этого хряка.

***

На просторах родной страны, он знал это, не найдётся места всяким извращенцам и выродкам, портящим людские массы. Сейчас Николаю предстоит судьбоносная встреча с людьми, разделяющими его взгляды, так что он был на взводе. В целом, он был уведомлен о том, что там будет происходить, но всё равно комок стоял в горле. Это волнующее чувство – когда большая группа людей отдаёт тебе часть своей свободы, чтобы ты распоряжался ими в общих целях.

На встречу приехали его старые знакомые из Краснодара, одним из них был изрядно постаревший, похожий на старое сморщившееся дерево, казак по кличке Длиннорукий. В нём ещё сохранилась сила.

– Мне вот всегда было любопытно: примут ли москальки родовую память? Они ведь совсем куда-то ускакали от исторических корней, – говорил один голос за дверью.

– Не только они, но вообще жители больших городов. Сидят в своих коробках, мира не видят, считают себя знающими жизнь.

– Добрый день, – сказал Николай, войдя в помещение.

Люди поднялись, однако не все.

– Здра-авствуйте, здра-авствуйте Николай Викторович, – радостно протянули голоса – рады вас видеть.

– Дык мы ж его ждали, али шо?! – едко заметил один голос с сильным южным произношением.

– Не обращайте внимания, Николай Викторович, некоторые не любят любезностей.

– Мне они не нужны, – сухо ответил Николай.

– Дык мы вас ждём, договорились же, а он тут любезничает, – возразил тот же человек в военной форме с казацкими погонами.

Дверь в комнату была за ним закрыта. Хотя они особенно не конспирировались и ничего формально противозаконного не замышляли – пока. Но у всех было чувство, что они заговорщики, поэтому в воздухе стоял плотный электрический запах, который как-то пробивался сквозь запах табака и пота.

Среди собравшихся Николай заметил отца Сафрония, который впервые открыл ему тайный мир «для своих» в Уральском Монастыре. Свои были в сборе.

Все расселись и сосредоточенно смотрели на оратора. Им был не слишком харизматичный, но довольно известный миллионер, спонсирующий канал «Град Кесаря» и связанные с ним религиозно-консервативные движения. Речь его не отличалась особой связностью, зато была полна резких эмоциональных фраз – забавных из-за флегматичности оратора.

Для Николая это выступление не было чем-то примечательно. Он много раз всё это слышал и даже говорил сам. Однако в конце он всё-таки прислушался, потому что скоро ему самому надо было подняться на сцену.

– И вот мы подходим к тому, чего так долго все ждали – к моменту начала возрождения России. Всё это время мы прикидывались, что играем по их правилам, но в недрах России креп её истинный, русский дух, внутреннее жгучее желание возродить нашу природную форму правления – самодержавие. Скованные цепями списанной, словно мы двоечники, у других государств конституции и под обёрткой либерализма мы выпестовали младенца православной монархии. Я с огромной радостью сообщаю о создании партии, которая будет бороться за изменение государственного строя, и это решение одобрено на самом верху, – он многозначительно закатил глаза под небеса – ещё год назад было страшно себе представить, что будет, объяви кто-нибудь о партии, требующей реформ вразрез с конституцией. Но теперь там осознали, – он опять закатил глаза – конституция – это не фетиш, которому надо поклоняться, а просто инструмент, закрепляющий угодный народу и Господу порядок вещей в государстве. Название партии, вы все уже знаете, потому что сами выбрали его некоторое назад. Сегодня мы официально объявляем о её создании. Нашим лидером будет, тоже известный вам человек. Попрошу его на сцену.

Николай поднялся. Он кое-как справился с настроением, которое вызвала говорящая свинья в их клубе, и натянул на лицо возвышенно-презрительное выражение, чтобы показать, что он презирает высокий пост и что цель для него превыше почестей.

– Я благодарю вас за оказанное доверие, – скромно сказал он – для меня было честью отстаивать здоровье и моральный облик нации на улице, теперь я буду делать то же в масштабах всей страны, запертый в больших кабинетах, возглавляя наше мощную и праведную партию «Чёрные Кресты». Обещаю не подвести вас. С нами народ, с нами Бог!

Ему выкрикнули троекратное «Ура» и люди с довольными лицами стали расходиться.

Все документы и устав были согласованы и подписаны заранее, то есть формально партия уже две недели была зарегистрирована в Министерстве Юстиции, но нужно было провести обряд конфирмации.