Глава 36. «Новая жизнь»

Прошла неделя.

Штаб «Эклипс» гудел как обычно — сменялись дежурные, гудели терминалы, кто-то спорил в переговорной. Но в воздухе висело что-то новое. Лёгкость. Облегчение. Жизнь. Воздух, которым дышишь полной грудью, а не втягиваешь сквозь стиснутые зубы.

Столовая в этот утренний час была полна народа. Отряд «Чистильщиков» занял свой обычный стол в углу — тот самый, где когда-то Алекса впервые посмела бросить вызов Гану. Теперь всё было иначе. И в то же время — только начиналось.

Ник сидел, откинувшись на спинку стула, и лениво помешивал ложкой остывшую кашу. Рядом с ним, вплотную, пристроилась Алекса. Их плечи соприкасались, и оба делали вид, что не замечают этого. Ник сидел очень прямо, почти неестественно, боясь сделать лишнее движение, которое могло бы выдать то, что он чувствовал. Алекса же, наоборот, старалась расслабиться, но пальцы её то сжимали кружку, то отпускали, снова сжимали. Они были рядом, но между ними всё ещё была та самая невидимая грань, которую никто не решался переступить.

Люк напротив них давился смехом, глядя, как они отводят глаза друг от друга.

— Вы как школьники, честное слово, — фыркнул он. — Неделю уже вместе, а смущаетесь как на первом свидании.

— Заткнись, Мышь, — беззлобно огрызнулся Ник, но щёки его чуть порозовели. Он уставился в тарелку с таким видом, будто каша была самым важным делом в его жизни.

Алекса улыбнулась в кружку с кофе, пряча смущение. Она чувствовала тепло его плеча через ткань рубашки, и это тепло заставляло её сердце биться быстрее. Она украдкой взглянула на него — он смотрел в другую сторону, но она заметила, как дрогнули его пальцы на ложке.

— Ган, — позвал Люк.

— Что?

— Ты кашу уже три минуты мешаешь. Она давно остыла.

Ник опустил ложку. Взял кружку с чаем, сделал глоток. Не посмотрел на Алексу. Она посмотрела на него. Отвернулась. И оба покраснели.

Чиж, сидевший через два стула, тихо сказал Мэддоксу:

— Смотри, они сейчас лопнут от смущения.

— Пусть лопаются, — философски заметил Мэддокс. — Им полезно.

Рядом с Чижем, тесно прижавшись плечом к его плечу, сидела Мира. За неделю она отогрелась, отъелась, и теперь на её щеках появился румянец, которого не было в тот первый день, когда Чиж вытащил её из капсулы. Она смотрела на Алексу и Ника с лёгкой улыбкой.

— А они всегда такие? — спросила она тихо, наклоняясь к Чижу.

— Такие, — вздохнул он. — Уже неделю. Смотреть больно.

— Мне кажется, это мило, — сказала Мира.

— Тебе всё кажется милым.

— А разве нет? — Она посмотрела на него, и в её карих глазах заплясали чертики. — Мы тоже были такими. В первый день.

Чиж поперхнулся кофе.

— Мы? Я? Нет. Не было такого.

— Было, — улыбнулась Мира. — Ты даже слова не мог вымолвить. Стоял и хлопал глазами, как рыба на берегу.

— Я не... — начал Чиж, но Мира уже отвернулась к Алексе, оставив его краснеть.

Люк, заметив это, хмыкнул и покачал головой.

— Ну вот, теперь у нас два смущённых влюблённых на один отряд. Скоро нам придётся открывать курсы по борьбе с краснотой.

— Мышь, — предостерегающе произнёс Ник.

— Молчу-молчу.

Мэддокс, сидевший рядом, ткнул Люка локтем.

— Оставь их, пусть привыкают. Гану полезно краснеть — хоть на человека стал похож.

— Я всегда был человеком, — буркнул Ник, но голос его прозвучал не слишком убедительно.

— Ага, ледяным, — хмыкнул Чиж, радуясь, что внимание переключилось с него. — А теперь оттаиваешь. Прямо на глазах. Ещё немного — и потечёшь.

— Чиж, — рыкнул Ник.

— Молчу.

Все засмеялись. Алекса толкнула Ника плечом — чуть заметно, но он повернулся и посмотрел на неё. В глазах его не было прежнего льда. Только тепло, которое он пока не знал, как выразить. Она улыбнулась — робко, как будто впервые, — и отвела глаза. Он смотрел на неё ещё секунду, потом тоже отвернулся. И оба снова покраснели.

— Смотрите! — вдруг сказал кто-то, указывая на большой экран, висевший на стене.

По телевизору шли утренние новости. Дикторша с идеальной укладкой вещала бодрым голосом:

— ...и главная новость часа. Корпорация «Генезис Фарма» официально объявила о смерти своего основателя, Рика Романа. По предварительным данным, миллиардер покончил с собой в своём офисе в «Либерти-тауэр». Полиция не обнаружила следов насильственной смерти. Расследование продолжается.

На экране показали фотографию Романа — та самая, с улыбкой, которую все так ненавидели.

В столовой повисла тишина. А потом раздался взрыв хохота.

— Покончил с собой! — зашелся Люк. — Ну надо же! Сам себя в голову выстрелил, бедняга! Прямо руки из того света дотянул и бахнул.

— И не оставил следов! — подхватил Мэддокс. — Прямо невидимка! Призрак, блин.

— А говорили, у него нет совести, — философски заметил Чиж. — Оказалось, есть. Просто она его до ручки довела.

Мира хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

— Вы ужасны, — сказала она, но в голосе её не было осуждения.

— Мы справедливы, — поправил Чиж. — Это разные вещи.

Ник усмехнулся, глядя на экран. Алекса сжала его руку под столом. Пальцы её были прохладными, чуть дрожали — она всё ещё не привыкла к этим прикосновениям, к тому, что может позволить себе вот так, просто взять его за руку.

— Как думаешь, кто это подстроил? — шепнула она.

— Понятия не имею, — так же тихо ответил Ник, и в глазах его блеснули чертики. — Но у меня есть подозрения.

Он посмотрел на неё, и на секунду их взгляды встретились. Алекса почувствовала, как щёки заливает жаром, и опустила глаза. Ник смотрел на неё ещё мгновение, потом тоже отвернулся, сделав вид, что очень заинтересован содержимым своей кружки.

В этот момент двери столовой распахнулись, и вошёл Стерлинг.

Командир сиял, как начищенный самовар. Широко улыбаясь, он прошёл к их столу, хлопнул Ника по плечу, чмокнул Алексу в щёку (та удивлённо моргнула и покраснела ещё сильнее) и встал в позу.

— Ну что, орлы? — громогласно объявил он. — Видели новости?

— Видели, командир! — отозвался Люк. — Роман, бедолага, сам себя укокошил. Видать, совесть замучила.

— Ага, — Стерлинг довольно потёр руки. — И знаете, кто это организовал?

Все переглянулись.

— Неужели вы? — выдохнул Чиж.

— А то! — Стерлинг гордо выпятил грудь. — Я заплатил огромные бабки, чтобы нашу операцию засекретили. Следов не оставили, свидетелей купили, данные подчистили. Официальная версия — самоубийство на почве депрессии. Никто никогда не узнает, что на самом деле случилось с Романом.

— Командир, вы гений! — воскликнул Мэддокс.

— Я знаю, — скромно ответил Стерлинг, но улыбка его говорила об обратном. — А теперь — наливай!

Кто-то принёс поднос с жестяными кружками. Люк разлил что-то — то ли чай, то ли что покрепче, но в такой момент было всё равно.

— За победу! — провозгласил Стерлинг, поднимая кружку.

— За победу! — подхватил отряд.

Кружки со звоном столкнулись. Пена брызнула во все стороны.

Ник поднёс кружку к губам, но замер, чувствуя на себе взгляд. Повернулся — Алекса смотрела на него, и в глазах её было столько тепла, что у него перехватило дыхание.

— Ты чего? — спросил он тихо. Голос его чуть дрогнул.

— Ничего, — улыбнулась она. — Просто радуюсь.

Он чуть толкнул её в плечо — по-дружески, шутя. Алекса смущённо улыбнулась, опуская глаза. Но руку его не отпустила. Её пальцы лежали на его ладони, и она чувствовала, как бьётся его пульс — быстрее обычного.

— Эй, вы там! — крикнул Люк. — Целоваться будете или как? А то пиво стынет!

— Мышь, закрой рот, — привычно огрызнулся Ник, но в голосе не было злости. Только смущение, которое он пытался скрыть.

— А то что? — подначил Люк.

— А то припомню тебе, как ты на костылях ковылял и просился в бой.

Все засмеялись. Люк картинно обиделся, но тут же присоединился к общему веселью.

Алекса смотрела на них — на этих странных, грубых, но таких родных людей — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Неделю назад она была в аду. Сегодня — здесь, с ним, с ними.

— Спасибо, — шепнула она Нику.

— За что?

— За то, что вернулся. За то, что не бросил. За то, что... ты есть.

Ник помолчал, глядя в её глаза. Потом наклонился и поцеловал — легко, почти невесомо, в уголок губ. Это было похоже на обещание. На то, что когда-нибудь, когда они оба будут готовы, этот поцелуй станет другим.

— Всегда, — сказал он. — Обещаю.

За их спиной шумел отряд, звенели кружки, кто-то затянул старую солдатскую песню. Стерлинг хлопал Мэддокса по спине, Люк рассказывал Чижу очередную байку. Мира сидела рядом с Чижем, и они о чём-то говорили вполголоса, изредка поглядывая друг на друга с той особенной неловкостью, которая бывает только в самом начале.

Жизнь продолжалась.

И в этой жизни, полной опасностей и потерь, было место для простого человеческого счастья.

Для завтраков в шумной столовой.

Для улыбок украдкой.

Для рук, которые сжимают друг друга под столом, чтобы никто не видел.

— Пойдём отсюда? — предложила Алекса.

— Куда?

— Куда-нибудь. Подальше от всех.

Ник кивнул. Они встали, незаметно выскользнули из-за стола. Пальцы их переплелись — первый раз за всё время, и оба замерли на секунду, будто проверяя, правильно ли это. Правильно.

— Эй, молодёжь! — крикнул им вслед Стерлинг. — Чтоб к обеду вернулись!

— Постараемся! — отозвалась Алекса, уже у двери.

Они вышли в коридор, и он обнял её за плечи. Она прижалась, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, сильно, надёжно. И её сердце билось в такт.

— Знаешь, — сказала она, — я ведь когда-то назвала тебя ледяным.

— Помню.

— Я была неправа. Ты самый тёплый человек из всех, кого я знаю.

Ник усмехнулся, но в усмешке не было прежней горечи.

— Только для тебя.

— Это я уже поняла.

Они пошли по коридору, туда, где за окнами сиял солнечный Лос-Анджелес. Город жил своей жизнью, не зна́я, что в его сердце только что закончилась война.

Но те, кто знал, наконец-то могли вздохнуть спокойно.

Они вышли на улицу, и Лос-Анджелес встретил их светом.

Настоящим, живым, без голограмм.

Неделя, прошедшая после падения «Генезиса», изменила город. Небо, которое годами было серым, цвета старого бетона, сегодня сияло такой чистой голубизной, что глазам было больно. Смог, казавшийся вечным, рассеялся — ветер, наконец-то пробившийся сквозь неоновые заслоны, разогнал тучи, и солнце коснулось улиц, по которым когда-то бродили монстры.

Но город был разрушен.

Алекса шла по тротуару, и под ногами хрустело стекло — осколки витрин, выбитых во время прорывов. Стены домов, ещё недавно сиявшие голографической рекламой, теперь зияли чёрными провалами, обнажая кирпичную кладку, ржавую арматуру, пустоту. Реклама Calvin Klein, когда-то мигавшая каждую ночь, погасла. Её вывеска, разбитая и тёмная, сиротливо торчала на крыше, и ветер шевелил остатки пластика.

— Город умер, — тихо сказала Алекса.

— Нет, — ответил Ник, идя рядом. — Он просто проснулся. Без фальшивых огней.

Они остановились на перекрёстке, где когда-то кипела жизнь. Теперь здесь было пусто. Машины, брошенные в дни хаоса, стояли вдоль обочин, покрытые пылью и копотью. Некоторые сгорели дотла, оставив после себя только чёрные остовы. Другие были разбиты, словно игрушки в руках гиганта.

Алекса смотрела на эти руины и видела не смерть. Она видела освобождение.

— Ты знаешь, о чём я думаю? — спросила она.

— О чём?

— О том, что Роман хотел сделать этот город идеальным. Стеклянным. Стерильным. А он стал... живым. — Она провела рукой по стене, израненной пулями. — Грязным, разрушенным, но живым.

Ник молчал. Он смотрел на неё, на то, как солнце играет в её волосах, как ветер касается её щёк. Он думал о том, что она изменилась. Стала спокойнее, глубже. И в этой глубине была та самая сила, которую он когда-то принял за слабость.

— Ты стала другой, — сказал он.

— Это плохо?

— Нет. — Он покачал головой. — Это... правильно. Ты такой и была. Просто раньше пряталась.

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было прежней робости.

— А ты? Ты всё ещё ледяной?

— Не знаю. — Он посмотрел на свои руки — в шрамах, в мозолях, в крови, которая не смывается до конца. — Кажется, я тоже меняюсь. Понемногу.

— Это страшно?

— Немного.

Она взяла его за руку. Просто взяла, без смущения, без дрожи.

— Я рядом.

Он сжал её пальцы. Сильнее, чем нужно.

— Знаю.

---

Они пошли дальше, туда, где город потихоньку оживал.

Люди выходили из подвалов, из убежищ, из тех щелей, где прятались всё это время. Они смотрели на небо, на солнце, на разрушенные стены и не знали — радоваться или плакать. Старуха в выцветшем платке сидела на ступенях своего дома и держала на коленях кошку — единственное, что у неё осталось. Мужчина в промасленной куртке разбирал завал у входа в магазин, вытаскивая банки с консервами. Дети — те, кто не успел стать ни монстрами, ни жертвами — бегали по пустырю, запуская в небо бумажных змеев, сделанных из старых газет.

Алекса остановилась, глядя на них.

— Они не знают, что война закончилась, — сказала она.

— Знают, — ответил Ник. — Просто не верят. Ещё нет.

— А мы верим?

— Мы? — Он посмотрел на неё. — Мы должны. Иначе всё было зря.

Она кивнула, и они пошли дальше.

---

На холме, где когда-то стояла надпись «Голливуд», теперь были только обломки. Гигантские буквы, которые видели расцвет и закат эпохи, рухнули, сражённые временем и войной. Но вид отсюда открывался такой, что захватывало дух.

Город лежал внизу, как на ладони. Разрушенный, израненный, но живой. Где-то там, в промзоне, догорали последние очаги пожара. Где-то в порту грузили гуманитарную помощь. Где-то в больницах врачи боролись за жизни тех, кого удалось спасти.

Алекса стояла на краю обрыва, и ветер трепал её короткие волосы.

— Знаешь, что я поняла? — спросила она.

— Что?

— Что мы не сможем вернуться к прежней жизни. Никогда. Даже если захотим.

— А ты хочешь?

— Не знаю. — Она помолчала. — Я хочу жить. Просто жить. Не прятаться, не бояться, не ждать, что завтра кто-то умрёт. Но я не знаю, как это — жить без войны.

Ник подошёл и встал рядом.

— Научимся, — сказал он. — Вместе.

Она посмотрела на него. В его глазах не было льда. Только солнце, отражающееся в серой глубине.

— Ты веришь в это?

— Верю. — Он взял её за руку. — Потому что если не верить, то зачем всё это было? Зачем мы убивали, теряли друзей, рисковали собой? Ради чего?

— Ради них, — она кивнула вниз, на город. — Ради тех, кто сможет жить. Даже если мы не сможем.

— Сможем. — Он сжал её руку. — Обязательно сможем.

---

Внизу, на разбитой площади, Чиж и Мира шли по тротуару, глядя на развалины. Она всё ещё опиралась на его руку, хотя уже могла идти сама.

— Ты не боишься? — спросила она.

— Чего?

— Что я... изменюсь? Что сыворотка ещё вернётся?

Чиж остановился, посмотрел на неё.

— Слушай меня. — Голос его был серьёзным, не таким, как обычно. — Ты прошла через ад. Ты выжила. Ты — человек. Не эксперимент, не номер, не подопытная. Ты — Мира. И я буду рядом, что бы ни случилось.

Она улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы.

— Ты странный.

— Знаю.

— Но хороший.

— Это уже комплимент.

Они пошли дальше, оставляя за спиной руины.

---

А на холме, где ветер развевал пепел прошлого, Ник и Алекса стояли молча, глядя на город, который начинал новую жизнь. Без монстров. Без «Генезиса». Без Романа.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О том, что мы не знаем, что будет завтра.

— Никто не знает.

— Но это не страшно, — сказала она. — Потому что мы вместе.

Он не ответил. Только притянул её ближе, и она прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, ровное биение сердца, которое билось в такт её сердцу.

Внизу, в городе, зажигались первые огни. Не неоновые, не фальшивые — настоящие. Свечи в окнах, фонари на столбах, фары машин, которые снова начали ездить по улицам.

Лос-Анджелес просыпался.

И в этом пробуждении было что-то новое, что-то, чего не было раньше. Надежда.

— Ник, — позвала Алекса.

— Ммм?

— Я рада, что встретила тебя.

Он усмехнулся.

— Даже когда я был ледяным?

— Особенно когда ты был ледяным. — Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Потому что я знала: там, внутри, есть огонь. Просто никто не умел его зажечь.

— А ты умеешь?

— Кажется, да.

Он поцеловал её — в лоб, в щёку, в уголок губ. И она ответила — робко, неуверенно, как в первый раз.

Внизу, в городе, кто-то включил музыку. Старую, довоенную, ту, что пели, когда ещё верили в счастье.

Алекса улыбнулась.

— Слышишь?

— Слышу.

— Жизнь продолжается.

— Да. — Ник посмотрел на неё, и в его серых глазах, наконец-то, появилось тепло. — Продолжается.

---

Они стояли на холме, глядя на город, который начинал новую жизнь. Пепел прошлого оседал на землю, уступая место чему-то новому. Неизвестному. Пугающему. Но живому.

И в этом новом мире, где не было места монстрам и экспериментам, двое людей держались за руки и верили, что завтра будет лучше. Не потому что знали. Потому что хотели верить.

А это, как оказалось, было важнее всего.