Ровный косяк

Трасса была мертвой. Ни одной попутки, ни одного работающего фонаря — только глухая осенняя темень и разбитый асфальт, уходящий в сторону их полузаброшенного поселка. Аня  сильнее вжала голову в плечи, кутаясь в куртку. До дома оставалось километра два.
Вдруг за спиной хрустнул гравий. Аня не успела даже обернуться — тяжелая рука резко дернула её назад за капюшон, сбивая с ног прямо на обочину. Она больно ударилась коленями об острые камни и хотела закричать, но чужая широкая ладонь намертво зажала ей рот, перекрывая воздух.
Над ней вырос силуэт. По запаху дешевого табака и тяжелому дыханию она мгновенно узнала его. Дима. Её бывший.
— Сука, дернешься — придушу нахер, поняла?! — прошипел он прямо в лицо, больно вдавливая её голову в землю. — Думала, свалила к своему Максику и королевой стала?
Аня мычала в его ладонь, из глаз брызнули слезы, она пыталась пинаться, но Дима навалился на неё всем весом, блокируя движения. Началась возня. Он грубо, с мясом рванул замок её куртки, плевать хотев на её сопротивление.
— Тварь... — тяжело дышал Дима, делая с ней то, от чего внутри у Ани всё онемело и умерло. — Будешь знать, как меня динамить. Хрен теперь тебя твой ровный пацан обнимет, блядь...
Через час Аня еле шла. Юбка разорвана, лицо в грязи и слезах, куртка наживую стянута пальцами. Она не помнила, как дошла до дома Максима. Бросилась в темноту коридора и просто рухнула на деревянный пол, заходясь в истерическом, беззвучном плаче.
Максим сидел на кухне. Услышав грохот, он выскочил в коридор, на ходу натягивая спортивку.
— Анька? Ты чё, блядь?.. — он замер, дикими глазами осматривая её порванную одежду, размазанную грязь и кровь на коленях.
Он мгновенно всё понял. Понял, чьи это руки. На секунду в его глазах промелькнул панический, шкурный страх — страх не за неё, а за то, что теперь будет.

Аня сжалась в комок на холодном линолеуме, пряча лицо в изодранные, испачканные в дорожной пыли рукава куртки. Зубы ходили ходуном, крупная дрожь колотила всё тело. Каждое слово Макса долетало до неё сквозь глухой гул в ушах, добивая сильнее, чем удары Димы на трассе.
— Прости... — едва слышно выдохнула она, глотая соленые слезы. — Макс, пожалуйста... Я никому не скажу... Честно... Никто не узнает, Макс...
Она умоляла его так, будто сама совершила преступление. В её шестнадцатилетней голове сейчас жил только один дикий страх — потерять парня, который казался единственной защитой в этом глухом поселке.
Макс резко остановился посреди коридора. Его грудь тяжело вздымалась под спортивной курткой. Он посмотрел на неё сверху вниз — зло, с явным раздражением, словно перед ним лежала не его девчонка, а ходячая проблема, из-за которой у него теперь начнутся жесткие разборы.
— «Никому не скажу»? Да ты чё, блядь, вообще не отстреливаешь, Аня?! — Макс со злостью пнул стоявшую в углу табуретку. — Да этот черт Димон завтра на районе первым делом перед пацанами рот раскроет, как он тебя на трассе поймал! Он же это специально сделал, сука, чтоб меня опустить! Чтоб мне косяк предъявить! А ты... ты просто подставилась как дура!
Он нервно вытащил из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой, но пальцы от ярости тряслись, и огонек погас. Макс швырнул зажигалку в стену.
Макс тяжело, со свистом выдохнул сквозь зубы и замолчал. В коридоре повисла душная, давящая тишина, прерываемая только тихими, захлебывающимися всхлипами Ани. Он продолжал дикими глазами смотреть на её порванную куртку, на содранные, окровавленные колени и на то, как она вся сжалась, пытаясь стать незаметной.
И вдруг его словно переклинило. Ярость и шкурный страх перед пацанами куда-то улетучились, уступая место осознанию того, какой пиздец только что произошел. Перед ним на полу лежала его Анька. Настоящая, живая, которой только что сломали жизнь.
— Сука... чё я несу... — глухо пробормотал Макс.
Он резко, почти упав, опустился перед ней на колени прямо на грязный линолеум. Протянул дрожащие руки и с силой, до хруста в костях, прижал Аню к себе, утыкаясь лицом в её растрепанные, пахнущие осенней сыростью волосы.
— Анька... Маленькая моя, прости меня, дурака, блядь... — хрипло шептал он, крепко сжимая её в объятиях, будто пытался закрыть собой от всего мира. — Прости... Я дебил, Ань. Плевать на пацанов, слышишь? Похуй мне на них, пускай хоть чё базарят. Я этого чертила Димона живьем закопаю, сукой буду. Не бойся ничего. Я с тобой.
Аня вцепилась пальцами в его спортивную куртку, словно Максим был единственным якорем, державшим её над бездной. Её всё еще била крупная, безжалостная дрожь. Уткнувшись носом в его плечо и глотая слезы, она едва слышно, испуганно прошептала:
— Он не расскажет... Макс, он не расскажет, я надеюсь... Пожалуйста, пусть никто не знает.
Макс замер, еще крепче сжимая её в объятиях. Он гладил её по растрепанным волосам своей огромной, тяжелой ладонью, а внутри у него всё клокотало от дикой смеси жалости к ней и глухой, черной ярости. Тот факт, что Аня до сих пор боялась позора больше, чем собственной боли, резал его без ножа.
Он понимал дворовую реальность поселка слишком хорошо. Такие, как Дима, не молчат. Для таких, как Дима, это был способ самоутвердиться и уничтожить Макса как «ровного пацана».
— Ш-ш-ш, тихо, Анька, тихо... — хрипло выдохнул Макс ей в макушку, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Всё, забудь. Не думай об этом черте. Пусть только попробует вякнуть, я ему язык из жопы вырву. Слышишь меня?
Он осторожно отстранил её от себя, придерживая за плечи, и заглянул в её заплаканные, опухшие глаза. Его лицо снова стало жестким, но теперь эта жесткость была направлена не на Аню, а на того, кто остался там, на темной трассе.
— Встать сможешь? — тихо спросил он, аккуратно помогая ей подняться с холодного пола. — Пошли в комнату. Надо тебя обмыть и колени обработать. А завтра... завтра я сам всё решу.
Макс довел её до кровати, укутал в теплое одеяло и пошел на кухню за аптечкой. Руки у него всё еще ходили ходуном. Он понимал: завтрашнее утро наступит слишком быстро. И когда он выйдет за забор, ему придется принять самый главный бой в своей жизни — либо защитить свою девчонку, либо потерять всё, что на районе называли «авторитетом».

Макс присел на край кровати, держа в руках вату и перекись. Аня сидела перед ним, укутанная в одеяло, маленькая и сломанная. Он бережно взял её за подбородок, заставляя поднять голову, и посмотрел в глаза. Внутри него боролись два абсолютно разных чувства. С одной стороны — дикая, чисто пацанская брезгливость и осознание того, что произошло на трассе. С другой — разрывающая грудь глухая нежность к этой девчонке.
Он наклонился и прижался своими губами к её губам.
Это был странный, тяжелый поцелуй. Макс отчетливо понимал, что еще час назад к ней прикасался другой, и от этой мысли к горлу подступал горький ком. Было странно и дико целовать её после всего этого. На секунду ему показалось, что он переступает через себя, через свои уличные принципы, в которых «испорченную» девчонку нужно было сразу гнать в шею. Но когда Аня судорожно, со слабым вздохом ответила на поцелуй, цепляясь пальцами за его шею, все сомнения вылетели у него из головы.
Макс любил её. Искренне, глубоко, как только умел этот угрюмый и жесткий дворовый пацан. Любил настолько, что прямо сейчас был готов сжечь весь этот чертов поселок вместе со всеми его понятиями, лишь бы ей стало хоть немного легче.
Он отстранился, аккуратно утер пальцем слезу с её щеки и тихо, твердо сказал:
— Всё. Слышишь? Ты моя. И никто это не изменит. Лежи, я сейчас колени обработаю.

На её заплаканном, испачканном лице впервые за эту ужасную ночь промелькнула слабая, едва заметная улыбка. В ней было столько хрупкой надежды и детской веры в него, что у Макса болезненно сжалось сердце. Аня шмыгнула носом, заглянула ему прямо в душу и тихо, с надеждой спросила:
— Макс... ты меня любишь?
Она задала этот вопрос не потому, что сомневалась. Ей просто жизненно важно было услышать это прямо сейчас. Убедиться, что мир вокруг разрушился, но он — её Макс — остался прежним. Что он не считает её грязной. Что он не бросит.
Макс сглотнул вставший в горле ком. На районе было не принято раскидываться такими словами — пацаны за такое сентиментальное «ми-ми-ми» могли и засмеять. Но сейчас ему было абсолютно плевать на район. Он отложил перекись в сторону, взял её лицо в свои большие, мозолистые ладони и прижался своим лбом к её лбу.
— Люблю, Анька. Сукой буду, люблю, — глухо, но с абсолютной, бешеной искренностью выдохнул он. — Больше всех на свете люблю, слышишь? Ты для меня как была единственной, так и осталась. И никто, слышишь меня, ни один черт в этой жизни это не изменит.
Аня снова закрыла глаза, и из-под ресниц покатились новые слезы, но это уже были слезы облегчения. Самый страшный суд в её жизни — суд любимого человека — она прошла. Он не отвернулся.
Макс аккуратно поцеловал её в лоб, а внутри себя окончательно подписал Диме смертный приговор. Всю оставшуюся ночь он бережно обрабатывал её раны, укутывал в одеяло и сидел рядом, слушая её прерывистое дыхание. Он не сомкнул глаз ни на минуту. В его голове уже зрел четкий, жестокий план.