Глава 11. Признание

Тишина в зале стоит такая, что слышно, как капает конденсат из старого холодильника. Мерный звук: кап... кап... кап...

Зинаида вдруг тяжело поднимается со стула. Лицо у неё серое, под глазами - тёмные круги. Причёска «башня» покосилась набок, и теперь она похожа не на грозную кассиршу, а на старую уставшую женщину, которая несёт на плечах груз длиною в двадцать лет.

- Хватит, - говорит она глухо. - Я больше не могу.

Все поворачиваются к ней. Алёна замирает с кружкой остывшего чая в руках. Димон откладывает пакет с кукурузой, который прижимал к глазу.

Я медленно поднимаю взгляд.

- Это я, - говорит Зинаида, и голос её дрожит, но не срывается. - Я убила Бориса.

Алёна ахает и роняет кружку. Чай выплёскивается на пол, растекается тёмной лужей у её ног.

- Ты?! - выдыхает она. - Ты же клялась, что только в плечо!

Зинаида не смотрит на неё. Она смотрит в пол, на свои большие

галоши.

- Я соврала. Я ударила его в голову. В висок. Он упал сразу. Даже не вскрикнул.

Димон молчит. Только сжимает кулаки на коленях и отводит взгляд к стеллажу с консервами.

Я не шевелюсь. Я внимательно слушаю. Анализирую.

- Я взяла банку ананасов, - продолжает Зинаида, и голос её становится тише, глуше. - Выключила свет в подсобке, там рубильник. Старый, ещё с девяностых. Я знала, где он. В темноте прошла к Борису. Он стоял у консервов, как всегда. Я размахнулась и ударила. Хотела по плечу. Хотела просто напугать. Чтобы он обернулся, увидел меня, испугался. А он... он поскользнулся на луже - я чайник пролила, когда уходила. И удар пришёлся в висок.

Она замолкает. По щекам текут слёзы - беззвучно, по-стариковски. Она не всхлипывает, не причитает. Просто плачет, глядя в одну точку.

- Я не хотела убивать. Клянусь. Я хотела, чтобы он просто... посмотрел на меня. Узнал. Вспомнил. Двадцать лет я ждала. Двадцать лет. А он даже не взглянул. «Женщина, у вас ценник криво висит». И всё. Как будто меня никогда не было.

Алёна сидит белая как мел. Димон опустил голову, плечи его вздрагивают - то ли от холода, то ли от сдерживаемых эмоций.

Я молчу. Что-то не сходится.

Зинаида призналась. Взяла вину на себя. Объяснила всё: и рубильник, и темноту, и удар. Даже про лужу рассказала.

Но почему сейчас? Почему не час назад, когда я впервые спросила её про туфли? Почему не два часа назад, когда сидели при свечах?

И туфли. Те самые туфли под кассой. В сиропе. Размер тридцать семь.

Я перевожу взгляд на ноги Зинаиды. Галоши. Размер большой, не меньше тридцать девятого. Чистые. Ни капли сиропа. Хотя Зинаида клянётся, что это она ударила Бориса. Что стояла рядом с ним, когда он упал. Что держала банку, из которой вытек сироп.

Как она умудрилась не запачкать тапки?

Я опять подхожу к кассе. Наклоняюсь. Достаю из-под неё чёрные стоптанные туфли. Подошва - в засохшем жёлтом сиропе. Следы точно совпадают с отпечатком на полу у тела.

Я выпрямляюсь и смотрю на Зинаиду.

- Зинаида, зачем ты врёшь?

Зинаида замирает. Слёзы останавливаются.

- Твои туфли в сиропе. Но они тебе малы. Размер тридцать седьмой. У тебя тридцать девятый. Ты не могла в них ходить, не говоря уже о том, чтобы драться и убегать. Кто-то надел их, чтобы оставить следы на подоконнике и у тела. И ты покрываешь этого человека.

Зинаида молчит. Губы дрожат. Она медленно опускается обратно на стул, будто из неё выпустили воздух.

- Я не могу сказать, - шепчет она. - Не могу.

- Почему?

Она поднимает глаза. В них - боль. Такая глубокая, что мне становится не по себе.

- Потому что это мой сын.

Я замираю. Алёна вздрагивает и отводит взгляд. Слишком быстро.

- Твой сын? - переспрашивает я. - У тебя есть сын?

Зинаида кивает, не поднимая глаз.

- Мы с Борей... у нас родился мальчик. Через год после свадьбы. Боря сказал: «Не от меня». И выгнал нас обоих. Я не могла одна. Отдала его в детдом. Думала, заберу позже, но не забрала.

- Как его зовут?

Зинаида молчит. А я не могу понять. Это ещё один подозреваемый?

- Костик, - наконец выдавливает она. - Костик Громов. Его усыновили дальние родственники Бориса. Он вырос с его фамилией. Но Борис так и не признал его. Всем говорил, что это племянник. Младший брат. Врал.

- Он знал?

- Знал. Я рассказала ему год назад. Он хотел отомстить. Я просила не делать глупостей. Но сегодня...

- Что сегодня?

- Он пришёл сюда. Я видела его. Он сказал: «Я с ним поговорю. По-мужски». Я испугалась. Попросила уйти. Он ушёл. Но потом... потом свет погас. И когда зажёгся, Боря лежал мёртвый. Я подумала, что это Костик. Что он вернулся через окно. Что он ударил его. Я хотела взять вину на себя. Потому что я виновата. Я бросила его. Я виновата во всём.

Я перевожу взгляд на Алёну. Та сидит, вжавшись в стул, и смотрит в пол.

- Алёна, - говорит я ледяным голосом. - Ты знала.

Это не вопрос.

Алёна молчит. Потом поднимает глаза. В них - ни страха, ни раскаяния. Только усталость.

- Знала, - говорит она тихо. - С самого начала. Костя - не мой сводный брат. Он сын Бориса и Зинаиды. Я узнала случайно, когда рылась в старых документах Бориса. Нашла свидетельство о рождении. Костя тоже знал. Зинаида рассказала ему год назад.

- Почему ты врала?

Алёна усмехается. Горько. Зло.

- Потому что это было не ваше дело. Костя попросил молчать. Сказал, что сам решит, когда и как открыть правду. А я... я просто сделала, как он просил.

Я смотрю на неё. Потом на Зинаиду. Потом на Димона, который сидит с каменным лицом и сжимает кулаки.

- Значит, Костя - сын Бориса. Непризнанный. Брошенный. Как и ты, Димон.

Димон поднимает голову. В его глазах - боль.

- Я не знал, - говорит он хрипло. - Я думал, я один. А нас, оказывается, двое.

Я встаю. Свечи догорают. Тени на стенах становятся длиннее и страшнее.

Костя - не брат. Сын. Непризнанный. Отвергнутый. Униженный.

Мотив у него не меньше, чем у Зинаиды. Даже больше.

Он был у дверей. Смотрел внутрь. Не зашёл.

Или зашёл?

Я перевожу взгляд на окно в подсобке. Открытый шпингалет. След на подоконнике. Женские туфли тридцать седьмого размера, которые Зинаида оставила для него по его же просьбе.

Костя всё спланировал. Он знал, что Борис приедет. Знал про окно. Знал про Зинаиду и её обиду. Знал про Алёну и её враньё.

Он использовал их всех.

И теперь где-то там, в темноте за стенами супермаркета, он ждёт. Или уже не ждёт.

- Алёна, - спрашиваю я тихо. - Где сейчас Костя?

Алёна поднимает глаза. В них - пустота.

- Не знаю. Клянусь. Он сказал, что уедет из города. Что я должна молчать. И я молчала.

- Он не уехал. Я это знаю. Он здесь. И я найду его.

Я направляюсь к двери подсобки. К окну. К следам, которые ведут наружу.

Зинаида плачет. Алёна смотрит в стену. Димон сидит, обхватив голову руками.

Ночь ещё не закончилась. И самый страшный разговор ещё впереди.