Глава 3. Мы больше не разговариваем

— Ты опять не ела?

Я замираю у холодильника.

Конечно. Началось.

— Ела.

— Что именно?

Я закрываю дверцу чуть сильнее, чем нужно.

— Мам, ну серьёзно?

Лия скрещивает руки. Она стоит у стола, как будто мы сейчас не просто разговариваем, а участвуем в каком-то допросе.

— Я просто спросила.

— Ты не «просто спросила».

— А как?

Я молчу.

Потому что если начну — уже не остановлюсь.

— Ты почти не ешь, не спишь, в школе проблемы, — продолжает она. — И ты думаешь, я не буду задавать вопросы?

— У меня нет проблем.

— Лейла, не надо—

— У меня нет проблем, — повторяю я, уже жёстче.

Она делает шаг вперёд.

— Тогда объясни, что с тобой происходит.

И вот оно.

Тот самый момент.

Когда можно сказать правду.

Или снова сделать вид, что всё нормально.

— Ничего, — говорю я.

Тишина.

Я вижу, как у неё меняется лицо.

— Ты серьёзно сейчас?

— Абсолютно.

— Ты не спишь ночами!

— И что?

— Ты отстранилась от всех!

— Мне так удобнее!

— Это не нормально!

Я усмехаюсь.

— А что вообще у нас «нормально», мам?

Она замирает.

— Не начинай, — тихо говорит она.

Слишком тихо.

— Почему? — я чувствую, как внутри всё начинает кипеть. — Это же правда.

— Мы сейчас не об этом.

— Нет, как раз об этом!

Голос срывается.

— Ты говоришь, что со мной что-то не так. А может, это с нами что-то не так было? Всегда?

— Лейла—

— Нет, послушай! — я уже почти кричу. — Ты говоришь, что я изменилась. А как я должна была не измениться?

Тишина режет уши.

— Мы уехали, ты помнишь? — продолжаю я, уже не останавливаясь. — Просто взяли и уехали. Без объяснений. Без выбора.

— Я делала это ради нас—

— Ради нас? — я смеюсь, но это звучит ужасно. — Правда?

Она смотрит прямо на меня.

— Да.

— Тогда почему всё стало только хуже?

Вот. Сказала.

Поздно отступать.

Лия делает глубокий вдох.

— Ты не понимаешь, в какой ситуации мы были.

— Конечно не понимаю. Ты же ничего не объясняешь.

— Потому что ты была ребёнком!

— А сейчас?

Пауза.

— Сейчас ты всё ещё ребёнок, Лейла.

И это.

Это добивает.

— Нет, — тихо говорю я. — Я перестала быть ребёнком в тот день, когда мы уехали.

Она морщится, будто я её ударила.

— Не говори так.

— Почему? Неприятно?

— Потому что это неправда!

— Это правда! — голос срывается окончательно. — Потому что с того дня ты перестала со мной разговаривать нормально!

— Это не так!

— Так! — я делаю шаг вперёд. — Ты либо занята, либо устала, либо «потом поговорим»! Всегда потом!

— Я работаю, чтобы у нас была нормальная жизнь!

— У нас нет нормальной жизни!

Слова повисают в воздухе.

Слишком громкие.

Слишком настоящие.

Мы смотрим друг на друга.

Как чужие.

— Ты думаешь, мне легко? — тихо говорит она. — Думаешь, я этого хотела?

— Я не знаю, чего ты хотела, — отвечаю я. — Потому что ты мне никогда не говоришь.

— Я делаю всё, что могу!

— Этого недостаточно!

Тишина.

Я слышу своё дыхание. Слишком быстрое.

Слишком громкое.

— Ты стала невозможной, — говорит она.

Спокойно.

Почти устало.

И это хуже, чем крик.

— А ты стала чужой, — отвечаю я.

Секунда.

Две.

Три.

— Иди в свою комнату, — говорит она.

— Отлично.

Я разворачиваюсь.

Иду.

Почти бегу.

Потому что если останусь — либо расплачусь, либо скажу ещё что-то, что уже нельзя будет забрать назад.

Дверь захлопывается.

Слишком громко.

Я сажусь на пол, опираясь спиной о кровать.

Руки трясутся.

Голова гудит.

«Этого недостаточно.»

Зачем я это сказала?

Зачем?

Я закрываю лицо руками.

Но слёзы всё равно прорываются.

Тихо. Беззвучно.

Как будто даже плакать нужно осторожно.

Через стену — тишина.

Она не приходит.

Не стучит.

Не говорит «давай поговорим».

Конечно.

Мы же уже «поговорили».

Я ложусь на кровать.

Смотрю в потолок.

И впервые за долгое время думаю не о том, как всё вернуть.

А о том, что, возможно...

Возвращать уже нечего.