?

« — Ёнхун, ты всё ещё скучаешь по мне?

Потому что я — да. Не поверишь, наверное, но я всё ещё помню наизусть наш последний разговор. Странно, не так ли? Ведь раньше я не мог запомнить даже самые простые ноты..

— Ёнхун, ты будешь скучать?

Парень остановился и поставил наполовину упакованную стойку от микрофона на затёртые половые доски.

— Конечно же, — Он присел на корточки напротив мальчика. — А ты будешь?

Ким оторвал грустный, почти слезливый взгляд от окна и перевёл его на Джина. Сердце у того сжалось.

— Конечно да. Только кто теперь будет учить меня?

Старший выдохнул зачесав чёлку, что, впрочем, не уложило волосы в удобное для него положение.

— Ну смотри: сборники с нотами у тебя есть, пианино тоже. Ты ведь не глупый и самые простые ноты знаешь.

— Да, но..

— Если что, — Он снова вернулся к упаковке инструментов. — подойдёшь к Донмёну, он не кусается.

— Но ведь хён чувствует себя плохо..

— Поверь, для тебя он всегда найдёт силы.

Мальчик замолчал и начал от нервов заламывать сплетённые в замок пальцы.

Ёнхун обернулся на Кима, который очень хотел что-то сказать, но не мог найти в себе смелости.

— Иди сюда, — Он подозвал младшего к себе. — Держи, — Парень протянул мальчику бумажку. — Когда выйдешь отсюда, по этому адресу ты сможешь найти меня. Но если вдруг меня там не окажется, я оставлю для тебя подсказку, где буду находиться. По рукам?

Ким кивнул.

— Ну пожалуйста, не расстраивайся, — Ёнхун обнял его. — Иначе я не смогу уехать.

Сынмин глубоко вдохнул, что было трудно сделать с заложенным носом.

— Я не расстраиваюсь, — Произнёс он настолько твёрдо, насколько мог. — Просто.. Нет, ничего, — Оборвал он себя. — Собирайся быстрее.

Ким легонько вырвался из объятий, кивнув в сторону вещей и отвернувшись сразу после этого. Он начал неистово тереть свой предательски сопящий нос и по-тихоньку краснеющие глаза.

Как только мальчик заметил, что всё было упаковано и оставалось лишь загрузить вещи в автобус, он прервал тишину, которая повисла в комнате ещё час назад.

— Я сбегаю за водой в столовую. Ты, наверное, пить хочешь.

Он повернулся к старшему, который завис на секунду, после чего поджал губы и, слегка улыбнувшись, кивнул.

Сынмин закрыл за собой дверь и побежал. Окна, впускающие в коридор мягкий нежно-розовый и немного потухающий свет дня мелькали по бокам, а он всё бежал, пока не очутился в холле. Он резко остановился прямо перед стыком деревянных, старых досок. Так не хотелось переступать эту черту, ведь после неё пути назад не могло быть. Но придуманное им дыхание парня ощущалось уже рядом, а он не мог позволить себе быть пойманным. Трусливо сбежать было менее болезненно, чем прощаться.

Выйдя из столовой с большой чашкой наполненной водой, он на носочках шёл по коридору, осторожно смотря в холл. Как только мальчик заметил, что там пусто, он выдохнул.

Совсем один он стоял посреди холла, в котором темнело. Маленькая, тлеющая надежда подбила его к главной входной двери, которая почему-то осталась слегка приоткрытой.

Выглянув в щёлку, мальчик рефлекторно дёрнулся вперёд, желая побежать, но сразу же остановил себя.

Четыре парня заносили вещи внутрь белого автобуса, который находился за воротами, особенно бережно обращаясь с инструментами.

Как только Гиук с висящей на плече гитарой обернулся, он заметил Сынмина, стоящего на крыльце. Сложив руки около рта, парень начал что-то кричать, но слова растворялись в вечернем воздухе и шуме листвы. Как только Ли понял, что его не слышно, он начал пальцем показывать куда-то вверх, многозначительно улыбаясь и играя бровями. Одиннадцатилетнего Кима всегда смешило такое поведение парня. И сейчас он тоже рассмеялся. Но почему-то смех — детский, звонкий и невинный — смешивался со слезами.

Как только фары автобуса зажглись и почти все сидели по местам, Ли побежал, из-за чего Сынмин весь сжался. Но Гиук остановился по середине двора, снова сложил руки возле рта и надрываясь закричал:

— Сынмина-а! Мы тебя любим! Не вздумай плакать! — После чего он немного подумал и снова закричал. — И Донмён тоже чтобы не ревел! А то мы сразу узнаем! Передай ему, ладно?..

Последнюю фразу парень сказал обычно, почти тихо, но она почему-то тоже долетела до ушей Кима. Он смог лишь кивнуть, но этого Гиуку было достаточно.

Он кивнул, развернулся и побежал к автобусу.

Транспорт завёлся, после чего почти сразу тронулся. Никто больше не выходил из него. А Сынмин ещё пол часа смотрел туда, где совсем недавно видел самых близких для себя людей.

— Чего торчишь тут посреди ночи?

Донмён стоял в проходе, опираясь на костыль.

Незаметно вечер перешёл в ночь, и через темноту уже не было видно ни места где был автобус, ни места, где кричал Гиук.

— Пойдём мелкий, спать пора, — Сон потрепал его волосы, растормошив причёску.

— Донмён, — Сынмин был очень серьёзным. — Ты только не плачь, ладно?

Тот остановился и после секундного ступора рассмеялся.

— Это вообще-то я тут старший, — Он улыбался положив руку на лопатки мальчику. — Идём спать, уже слишком поздно.

Комната Сынмина, находящаяся по соседству с комнатой Сона, была слишком пустая и пугающая. Будто чёрная дыра поглотила всё, что раньше дарило уют. Он бы так и остался до утра стоять на пороге с трясущимися коленками, не решаясь войти, если бы не голос парня.

— Тебе страшно? — В голосе Донмёна не было насмешки. — Ты можешь поспать со мной.

Сынмин коротко и рассеянно кивнул, как можно быстрее закрывая дверь.

Сон включил маленький светильник в виде Луны, которая разгоняла темноту своим жёлтым мягким светом.

Ким сверлил взглядом лакированное пианино и на его языке вертелась лишь одна просьба, которая по неосторожности вырвалась.

— Сыграешь что-нибудь завтра?

Донмён пару секунд молчал, казалось, будто он спит. И как только Сынмин захотел обернуться, чтобы проверить, парень ответил.

— Конечно.

Они встречали пугающую темноту и неизвестность ночи вместе, обнимая друг друга во сне.

.Пианино Донмёна иногда принимает меня за него, и из-за этого мне очень стыдно перед ними, ведь нельзя пользоваться плохой памятью инструментов. Директор и горничные предлагали сменить это «старое, трухлявое и проеденное термитами» фортепиано на более современный и фешенебельный инструмент, но вот ничто не сможет играть так же душевно и глубоко. Иногда, проигрывая сборник, я слышу ваши подпевающие голоса. Кажется, даже само пианино впитало в себя песни и поёт их, как только мои пальцы касаются клавиш и играют первую ноту из любой вашей песни. На самом деле так не хочется говорить о грустном, но другого ничего не происходит. Вместо лёгких у меня зияет дыра, способная лишь кровоточить, а кости гниют. Надеюсь, что у тебя всё хорошо и у парней тоже. Я безумно скучаю, люблю и ни в коем случае не плачу. Ведь Донмён тоже не плакал.»

Это единственное письмо, которое было адресованно Джин Ёнхуну. Жаль, что сейчас оно пылиться и гофрируется от излишней влаги в одном из ящиков в столе Сынмина. Кто знает, прочтёт ли адресат его когда-нибудь. Быть может именно эта машина, подъезжающая к воротам пансиона, окажется не просто проезжими, любопытными или вандалами, а четырьмя парнями, которые так и не узнали, что случилось с их «младшим братом» Сынмином.