10. Я вас не забыл

Порыв разбушевавшегося ветра перелистнул пару страниц дневника, который лежал на коленях. Шелест дубовых листьев над головой заставил парня очнуться от наваждения. Подняв голову и закрыв глаза, он глубоко вдыхал и выдыхал, желая таким детским жестом показать, что он жив, что он существует и теперь уже закрытая пансионная земля ещё может почувствовать шаги тёплых, материальных существ.

Встав с качели, он поправил чёрную футболку и, взяв тетрадку в руки, решил пройтись, ведь тучи становились всё ближе, поэтому с делами придётся заканчивать быстрее, чем планировалось.

Ну, а мы же постараемся рассказать обо всём как можно более чётко и коротко.

upd: Чанбин

Теперь пансион закрыт. Навсегда.

Его закрыли, как только я прибрал к рукам родовой бизнес. Естественно, братец просто так не отдал бы это, поэтому пришлось обезвредить его. Его же методом. Жестоко, но во мне не осталось той трепетной родственной связи с тем, кто стал главным врагом не только для меня, но и для самых важных людей в моей жизни.

Джисон помог. Как же он мог оставить это всё просто так. К сожалению, от этого жизнерадостного мальчика-юлы осталась лишь пустая выжатая оболочка. В его двадцать четыре морщинки уже начали проявляться вокруг глаз. Но и я, если честно, выглядел не лучше - редкая седина, которая закрашивалась каждый месяц, сопровождала меня с самого выпуска.

Но, наверное, вам интереснее, как же всё сложилось таким образом. Я расскажу:

Амбиции брата с детства были огромными. Ему их внушали бабушка с дедушкой, которые признали отца только тогда, когда тот заработал своё состояние. Старшему же они говорили, что он достоин большего и он обязательно станет главой компании. И это обернулось против них. Очень сильно разругавшись с отцом, брат продумал идеальный план - лишить компанию руководителей и самых приближённых - родителей Джисона. Вот так и произошло то происшествие с самолётом. Но ему этого было недостаточно. Боясь, находясь в ужасе только от одной мысли, что кто-то догадается и уличит его в случившемся, он начал понемногу закапывать всех вокруг, не замечая, что параллельно роет себе яму. Бабушку и дедушку нашли с инфарктом - до сих пор обстоятельства не ясны. Меня же отправили в самое богомерзкое место - пансион для больных туберкулёзом. Место дышало на ладан, но его руководство было легче всего подкупить, ведь оно предназначалось для детей из неблагополучных семей или сирот, которые, по сути, никому не нужны. Поэтом попадение сюда равняется исчезновению при неясных обстоятельствах. Джисона же отправили за компанию, так сказать. И пока у него был поток информации от друзей, всё было в порядке, но брат и его начал подкручивать, всё ещё тряссясь за свою задницу.

Ну, а потом появилась госпожа Хван. Ненормальная мамаша закрутила роман с тем, кто должен был, по сути, подозревать её мужа в убийстве его семьи. Но брату было плевать, ведь он то знал, кто на самом деле виновен. Позже же оказалось, что Джинни, и так мешавший матери и был желанным только для отца, заболел. Вернее: в нём ютилась закрытая форма туберкулёза половину жизни, но из-за перенесённой простуды она проявилась. И тогда брат помог избавиться от "балласта".

И когда все неугодные брату люди оказались в одной кастрюле, он включил огонь. Постепенно упрощая проверки огромной кучей денег, не выделяя финансы на препараты и оборудование, он всё больше и больше загонял и так несчастных детей в яму. Зато денег на внешний вид заведения он почти не жалел. Так и получилось, что ребята оказались затянуты красивым, но удушающим ошейником.

Нам с Ханом очень повезло, что мы не были больны и не заболели, Чан же попал сюда так же по ошибке - его простуду спутали с болезнью, ведь всем было без разницы - куда поедет обитатель интерната. Чонин так же никогда не болел, хоть и провёл всю жизнь бок о бок с заражёнными. Нас всех спас иммунитет, непонятно откуда взявшийся.

Ветер начинает всё сильнее задувать под одежду. Жаль, что я не взял никаких курток. Есть одна, которая бы очень подошла к этому месту, но она по праву принадлежит Джисону, который при необходимости исправно вышивает в углу цветы яркими нитками.

А теперь, наверное, пора рассказать про тех, кто жив.

Начну пожалуй с себя и Хана.

Мы вернули семейный бизнес, закрыли пансион и оплатили лечение тем, кто жил с нам бок о бок до этого. Только жаль, что нельзя было вернуть тех, кто уже ушёл. Сейчас же мы и дальше работаем, раз в пол года собираясь с самыми близкими из пансиона (то есть почти со всеми), обсуждая прошлое и делясь новостями. За пять лет мы так никого и не нашли в романтическом плане. Да и не зачем. Если захотим продолжить род - возьмём ребёнка из детского дома, не захотим - и чёрт бы с ним.

Что же касается Чана - сейчас он работает в детском доме воспитателем. С самого попадания туда он хотел этого и наконец-то добился своей цели. Мы вместе нашли его брата и сестру, так что поводов для беспокойства нет. Он, можно сказать, в порядке.

Но вот Чонин... Он поступил в этом году на психолога, до этого проходил психотерапию. Сейчас он так же ею занимается, но мы рады, что он наконец-то нашёл занятие по душе. Его бабушка оказалась прекрасной женщиной, которая была несусветно рада внуку, и, как оказалось, она откладывала ему деньги на обучение начиная с его рождения. Узнав, что он "пропал", она всё ещё не теряла надежды найти его, поэтому все семнадцать лет копила. Ян сразу не хотел использовать деньги Хёнджина, но позже он нашёл в кошельке бумажку "Ни-ни, это твои деньги.)) Я знаю, какой ты гордый, поэтому гарантирую, что они твои и откладывались для тебя!". Поэтому, спустя пару лет, он наконец-то смог впервые расплатиться этой картой. Он купил себе покки. Естественно, оплата не прошла без последствий. К тому времени уже вернулся отец Джинни, с которого сняли обвинения, и как только он заметил что картой кто-то пользуется, сразу же помчался туда. Чонин объяснил всё, рассказал всё, что произошло, и тот его понял. Он, кстати, тоже вложил свой вклад в нашу месть, и за это мы ему безмерно благодарны.

Думаю на этом можно закончить..

Приступлю к тому, что не даёт мне покоя по сей день - дневник Минхо и его содержимое. Именно он поможет мне в рассказе про усопших. Про тех, кто до сих пор жив для нас.

Пожалуй начнём по порядку, а значит первым пойдёт малыш Сынмо.

Сынмин и так был безнадёжен. Про него с самого приезда говорили - "не жилец". Он никогда не рассказывал откуда он, как заболел и как попал сюда. Даже Феликс не знал, и в дневнике Минхо в этих пунктах значился прочерк (хотя зная их, можно предположить, что они просто не хотели кому-то рассказывать тайну парня). Никто не ожидал, что на последнем году своей жизни, он найдёт кого-то, кого полюбит больше, чем себя. Им и оказался Джинни.

Хёнджин был последним из прибывших в наше заведение, и можно догадаться почему. Но если нет, то я скажу - больше никто брату не мешал, а значит на них плевать и заведение можно закрыть до нашего выпуска. Джинни влюбился по уши, как только услышал речь Сынмина. Ему нравилось что тот говорил, как и когда. А ещё ему нравилось, что тот, подойдя к нему со спины, начал хвалить его картину, ведь до этого мать лишь говорила: "Недостаточно хорошо, старайся лучше. Я что, зря трачу на твоих бессмысленных учителей деньги?". Он, если честно, тем же вечером нам прожужжал с Ханом все уши про это. Он краснел, зеленел, и из его ушей шёл пар, когда он снова мысленно прокручивал всё, что связано с Кимом. А когда в комнату зашёл Минхо, Джисон умолял того остаться, чтобы "разведать обстановку". Вот поэтому Ли был злой, как чёрт, на занятии оркестра - он просто не выспался, рассказывая Хвану про привычки и любимые вещи Сынмина.

Их первое свидание было записано в дневник Минхо со слов Йеджи и Джисона. Эти двое следили за ними из разных кустов, пока не столкнулись, как в комедии.

Хо даже зарисовал их в виде чиби на полях, перебивающих друг друга.

Что же касается Минхо...

Он был действительно лучшим. Его дневник начинался со слов:

"Я - Ли Минхо. Парень двенадцати лет, живущий с закрытой формой туберкулёза, которая рискует в любой момент сразу перейти в резкую. Я это чувствую. Приехал в пансион для лечения и поддержки тех, кто в такой же ситуации. Сюда я буду записывать важные (а значит почти все) моменты нашей жизни для потомков."

Он держал своё слово почти пять лет, хотя записей стало больше в его пятнадцать, после смерти бабушки Ликса. Его история была обычной - родила неизвестная женщина, отказалась, и он оказывается в интернате. Потом же встречает Чана, они узнают о болезни, а значит приезжают сюда. Все его переживания записаны в эту толстую, слегка пожелтевшую тетрадку. И произошедшее с Ютой, и его отношения с Ханом. Минхо, к сожалению, не написал, когда он понял, что влюблён, но с определённого момента можно отследить как для записей о Джисоне появляется отдельная сноска, растущая с каждым днём.

Джисон тоже до сих пор не говорит, когда влюбился. Просто сказал - "Слушай, я походу просто без ума от него" и указал пальцем на Хо. Я тогда супом подавился, а он ржать начал. Такая запись в дневнике, кстати, тоже есть, и после неё как раз увеличиваются описания Хана. Например, не "Ржал как идиот", а "Его смех - заразительный и громкий разрезал тишину, которая была слишком напряжённой. Улыбка же, которую он всегда посылает окружающим после недолгой истерики поистине завораживает. Если бы я умел рисовать - обязательно бы украсил страницы ею. Надо попросить Субина, он точно набросает." Видите, да?

Когда же его не стало, кажется, он забрал за собой всё. Феликс, как светило, ушёл, звёзды Хвана и Кима погасли, а теперь и Луна не улыбалась пансиону. Небеса стали пусты, не стало больше ни дня, ни ночи. Осталась лишь тьма - глубокая, засасывающая и зловещая. Она скалилась белыми зубами, пускала слюни на потенциальных жертв и сверкала мутными, слепыми глазами.

Когда же он умирал... Джисон был с ним. Он сидел на полу, облокотившись спиной на мягкую кровать, на которой в этот момент лежал Хо. Хан целовал его руку, гладил её и разговаривал с парнем до того момента, пока его конечность не ослабела, и тот не перестал дышать. Джисон был в ужасе, кажется, он даже не кричал, он просто не выходил из комнаты. Ни день, ни два, ни неделю. Кажется, тогда мы не виделись почти месяц. Каждый из нас сидел в одиночестве, спасительном, но в то же время удушающем.

Что же касается Ликса.. Кажется, я до сих пор не отошёл, как и от всего остального. Но Феликс.. Он стал для меня той самой соломинкой, которая вытянула из ужаса потери, скорби и кошмара. Его улыбка до сих пор сияет перед глазами, когда я их закрываю: дыхание до сих пор обжигает, а сердце при виде его фото заходится так, будто я держу его за руку.

Как только мы с Ханом въехали в пансион, я познакомился с Феликсом. Он сразу сказал, что я ему нравлюсь. Не мне, а Минхо. Тот записал это признание под его диктовку. Там так и значится: "Сейчас Ли Феликс стоит над моей душой и заставляет писать под его диктовку. Итак: "Сегодня Ликси подбежал ко мне, утаскивая куда-то в темноту пансионного коридора. Там же, сверкая глазами, он сказал: "Мне кажется, что мне понравился новенький. Тот который Чанбин.", после чего он попросил меня помочь ему подобраться к тому поближе, хотя я даже не знал его имени до этого момента (что является чистейшей правдой)."

Как только моя последняя рубашка улеглась на полку, он потащил меня гулять, показывая даже то место, откуда можно сбежать. Он доверял мне с самого начала и до конца. Даже тогда, когда рассказывал про все свои тайники. Даже когда он плакал в одиночестве из-за ухода Чонина и Хёнджина, но при этом чувствовал, что я рядом. Он знал, что Хёнджин ему врёт, что таблетки это всего лишь пустышки. Он знал о том, что тоже умрёт.

И как бы другие люди иногда не хотели бы забыть тех, кто ушёл, не важно - из их жизни или же своей: те, кто остался в живых, никогда не забудут ребят. Каждый подросток, живущий тут вместе с ними, не останется всего лишь тем, кого они знали когда-то.

Жизнь в пансионе - клеймо, и оно не сотрётся. В первую очередь потому, что ты этого не захочешь.

upd: author

Парень встал с корточек, на которых сидел перед фотографией парнишки с одуванчиками. Они с Джисоном поставили здесь надгробия, но всё же традиция не меняется - если кто-то из ребят умирает, его хоронят тут - в цветочной яме, а на каменной плите гравируют фото пышущего жизнью подростка с букетом роскошных цветов. Такие фото лежали у Минхо в дневнике - их делали при въезде. Так, они были уверены, что после смерти окажутся тут в виде подростков. Окинув взглядом небольшое кладбище, Бин был точно уверен, что до него тут кто-то был - белоснежные нарциссы - символ скорби и раннего увядания - лежали на каждой земляной равнине. Вот только это было ни к чему. Незабудки, фиалки, одуванчики, маки, васильки и другие цветы распустили здесь лепестки давно и не собирались отдавать свои места символам печали.

Достав из кармана слегка подтаявшие шоколадные конфеты, Со положил их для каждого. Он улыбнулся себе под ноги и на выходе лишь обернулся к фотографии парня, который держал букет пышных, только что распустившихся красных маков. Вот только кто-то посадил на его кладбищенской земле белые - символ умиротворения и утешения. Отсалютовав на прощание, парень вышел, лишь мазнув взглядом по имени "Ли Минхо".

Проходя мимо территории пансиона, он игнорировал прилипающие взгляды из тёмных и пустых окон и мельтешащие где-то в периферии теней резвящихся во дворе подростков.

Сказав про себя: "Мы унесём все тайны с нами. Цветочные ямы дождутся нас, как и вы. Феликс, Минхо, Хёнджин, Сынмин и остальные - теперь вы должны не забыть про нас!", он наконец-то почувствовал как смог вдохнуть полной грудью и цепкие взгляды уже не забирали к себе, а лишь привязывали и ждали момента, когда же души оставшихся ребят придут.

Тучи прошли, так и не обронив печальных слёз на землю. Грусть сегодня ни к чему.

А весенний воздух был таким лёгким и нежным, казалось, будто он хочет обнять, согреть тебя после затяжной зимы и защитить перед беспощадным зноем лета.

Но сирень уже никогда не зацветёт так же ярко.

Шёпот сирени и липкие тени
душат меня в затянувшимся сне.
Глаза открыты, обиды забыты
но всё равно я не верю себе.
Ещё один миг, и я на кровати
пытаюсь дышать в холодном поту.
Сейчас же в блаженстве,
тяну свои руки,
к блестящему солнцу
на белом снегу.