Глава 12: Те, кто должны были любить

Дома пахло жареным луком и чем-то прокисшим. Мать стояла на кухне, яростно терла морковь. Отец уже успел налить себе сто грамм. Телевизор орал на фоне, но никто не слушал. Ева только вошла и всё началось.

- Ты куришь, - мать даже не повысила голос. Он был ледяной. - В туалете школы. Как последняя...
- Ты дерёшься, - продолжил отец. - Мы тебя для этого растили?
- А ты вообще понимаешь, с кем гуляешь? С этим Денисом! Ему сколько? Двадцать с лишним? Он вообще работает?
- Да он уголовник, наверное! Кто он такой?! Где его родители?! Почему он шляется с несовершеннолетней?!
- Я тебя в лицо не узнаю, - скривилась мать. - Что с тобой стало? В кого ты превращаешься?

Ева стояла молча. И вдруг поняла, как всё просто. Они не злились. Им было стыдно. Не за неё перед другими. Перед соседями, перед учителями, перед кем угодно.
Но не за то, что они потеряли дочь.
За то, что она больше не «приличная».

- Я превращаюсь в ту, кто никогда вам не принадлежал, - медленно выдохнула она.
- Что ты несёшь? — удивилась мать.
- Я это не ваше зеркало. Не ваша кукла. Не ваша стипендия и гордость. Я — не ваш успех.
- Собирай вещи. Поживёшь у бабки. Или вообще уходи. Мы тебя не держим, раз такая умная.
- А ты, - Ева повернулась к матери, - даже не спросила, почему я закурила. Почему я ушла. Почему я хотела сдохнуть.
Ты ни разу не обняла меня по-настоящему.
- Прекрати истерику.
- Вам не больно, вам неудобно. Не стыдно за то, что дочка тонет. А неловко, что при людях это видно.
- Неблагодарная! Мы тебя вырастили!
- Вы вырастили растение. Чтобы стояло и радовало глаз. Только вот оно пустило шипы. - Ева рассмеялась, хрипло

Она хлопнула дверью и пошла в свою комнату. Там, в углу, в клетке, шевелилась Дорис последняя часть той прежней Евы, наивной, доверчивой. Тогда, когда она ещё мечтала о любви, когда пыталась быть "удобной", как просили. Она кормила её, гладила. Иногда рассказывала ей о школе. Морська была единственной, кто слушал.
Теперь просто комок шерсти в клетке. Занимает место. Так же, как и она дома.
Молча, Ева открыла клетку. Взяла Дорис  в ладони. Сжала. До хруста. До того, как тело стало мягким и безвольным. Потом положила в пакет и выбросила в мусорное ведро, не дрогнув. Плевать. Слишком много слёз она в неё вылила. Теперь хватит.
Она сидела, закутавшись в одеяло, сжимая в руке сигарету. В голове рвали мысли. Сильные, колючие, как голоса внутри.
Ты не Ева. Не та, что рождена из ребра. Ты сама по себе. Из пепла, из гнева, из крови. Ты не будешь покорной. Ты будешь первой, кого прокляли и всё равно не сломали.
Когда она смотрела на себя в зеркало, то уже не узнавала ту девочку, которая плакала от двойки. Теперь перед ней стояла... что-то иное. Слишком худая. Губы потрескавшиеся. Чёрные волосы спутаны.
Но в глазах сталь. Она знала, что делать. Писать никому не стала. Не прощалась. Не объясняла. Просто тихо взяла рюкзак, надела чёрную куртку, капюшон натянула на голову. Взяла сигареты, немного денег.
И вышла. Ночь была душной, липкой. Город равнодушным. Как и её родители.
Они даже не спросили, где она.
А может, знали и не пошли.Она шла по асфальту, босая в кедах, куртка велика Денова. Дым от сигареты стелился в ночной тишине. Она не принадлежала больше ни дому, ни школе, ни этим людям, чьё лицо вызывало лишь холод. Теперь её душа принадлежала другим теням. Тем, кто не просит быть хорошей. Тем, кто принимают с клыками и шрамами. И кто, быть может, впервые назовёт её своей. Ден открыл дверь сразу. Она стояла на пороге, с чёрными кругами под глазами, без макияжа, со следами от туши, потёкшей давно.

- Можно?.. - выдохнула она, голос сорвался.
- Иди.

Он обнял её, не спрашивая.
Она пахла дымом и злостью. И чем-то ещё сломанным. Впервые она заплакала тихо, без рыданий, будто выдыхая остатки той девочки, которую никто не спас.

- Меня дома нет, - прошептала она.
- Теперь ты дома, - ответил он.

И дверь закрылась. Он не задал ни одного вопроса. Просто открыл дверь, будто знал, что она придёт.

- Ты же знала, где я живу, - только и сказал.

Ева кивнула, не снимая куртку. В кармане ещё тлела последняя сигарета. Глаза щипало от усталости и гнева. В доме пахло мятой, табаком и чем-то горьким возможно, его одиночеством. Дом был наполовину пуст, вещи чужие, но пространство как будто приняло её.

- Ты одна?
- Всегда, - сказала она слишком быстро.

Он взглянул на неё через плечо, будто хотел что-то сказать, но передумал.

- Хочешь чаю?

Она села на диван, притянула колени к груди. Голос был хриплый:

- Только если с ромом.

Он усмехнулся. Она впервые видела, как он улыбается без насмешки. Позже, когда она сидела в его футболке огромной, как палатка, а он молча курил у окна, между ними повисло странное спокойствие.
Тишина. Не напряжённая а живая.
Как будто что-то внутри перестало скрежетать.

- Я убила свою морскую свинку, — вдруг сказала Ева.
- Зачем?
- Она знала слишком много.

Он не удивился. Только посмотрел на неё иначе. Как человек, который знает, что такое точки невозврата.

- Я просто больше не хочу быть той, кого можно закрыть в клетку. Или гладить, когда удобно. Понимаешь?
- Понимаю.

Он подошёл ближе, сел рядом, и, не прикасаясь, дал почувствовать он рядом.
Не как спасатель. А как тот, кто тоже бежит от себя. Он молчал. А потом выключил свет.
И лег рядом. Они не касались друг друга, но дышали в одном ритме. В этой темноте Ева впервые не чувствовала себя одна.
Она не знала, куда ведёт их эта странная близость. Но сегодня это было неважно.
Он не просил быть хорошей. Она не пыталась быть спасённой. Просто ночь. Просто дыхание. Просто два тела, слишком живых, чтобы притворяться мёртвыми.
Она лежала рядом, но сна не было. Только напряжение под кожей, как будто всё, что накопилось, искало выхода.

- Ден...

Он обернулся. Лицо её было полуосвещено фонарём с улицы губы чуть приоткрыты, глаза горели.

- Я не девочка, - прошептала она, будто извиняясь, - не думай, что я...
- Я знаю, - ответил он слишком тихо.

И всё же, когда она притянулась к нему, когда её пальцы скользнули по его телу он почувствовал странный страх.
Не за неё. За себя. Потому что в этой близости не было невинности.
В ней была злость, голод, отчаяние.
Она целовала его, как утопающая не с романтикой, а с жаждой быть нужной, стать частью чего-то. Даже если это что-то тёмное. Он сначала хотел остановить её. Но вместо этого просто притянул к себе крепче.
Слишком поздно. Когда они слились, он почувствовал, как будто в него вливают огонь. Она была неуклюжей, порывистой, не знала, что делать, но не отводила глаз. Как будто проверяла, выдержит ли он её.
Он целовал её шею и чувствовал, как в ней бьётся жизнь полная ярости, обиды, боли и странной, слепой любви. Не ребёнок. Не жертва. Не кукла. Что-то дикое. Что-то, что его тянуло и пугало. Он смотрел на неё и вдруг понял  это не девочка, сбежавшая от родителей. Это шторм, который он сам открыл. После она лежала, почти счастливая, глядя в потолок.

- Я теперь твоя? - спросила вдруг.

Он не ответил сразу. Только курил, глядя в ночь.

- Ты теперь не моя. Ты теперь опасность.
Я не знаю, кто ты теперь, Ева, - выдохнул он. Но ты уже не та, что была тогда. А ты знаешь, кто ты? Но я точно не тот, кто должен был тебя поломать.
- Ты не ломаешь. Я сама.
- Вот это и страшно, малышка.

Он встал, натянул штаны и вышел на балкон. Ева осталась в постели, прижав подушку. На губах у неё была кровавая улыбка. Он понял. Он боится меня. Значит, я больше не слабая. И впервые в жизни она почувствовала власть.