4

Филипп так и не понял, что же его разбудило: голоса детей, доносящиеся из коридора, или желание сходить в туалет. Он сел и размял шею, пару раз повертев головой из стороны в сторону. Филипп пытался почувствовать, где сильнее всего отдаётся болью после вчерашней драки. Всё тело ныло. Рыжий не сдерживался, когда сумел сбить его с ног. Правое запястье пульсировало от боли - оно опухло и посинело, но точно не было сломано.
Триаль сел и свесил ноги с кровати. В комнате никого не было. Бросив взгляд на кровать Птички, которая всё так же была заправлена синим покрывалом, Филипп уже было подумал, что тот так и не возвращался. Но на тумбочке не было жёлтых наушников, а на кровати - куртки. Дверь резко открылась, и на пороге появилась сестра Луиза.

- Тебя что, никто не разбудил? Вставай и живо одевайся, потом завтрак и в автобус!

- Зачем? - удивлённо спросил Филипп.

- Школа!

Припечатав Триаля этим жутким словом, монахиня грозно оглядела комнату.

- Форму получил у сестры Анны?

- Нет, - буркнул Филипп.

Распахнув дверь в общую душевую и никого не обнаружив, Филипп подошёл к раковине. Он распечатал новую зубную щётку, выданную сестрой Анной, и начал чистить зубы. Умывшись, насколько это возможно одной рукой, Триаль осторожно, кривясь от боли, задрал футболку и посмотрел на себя в небольшое зеркало: несколько больших синяков на груди и левом плече. Он перевёл взгляд на лицо. На подбородке была длинная красно-коричневая ссадина, Филипп потрогал пальцем её подсохшую корочку и цокнул языком. Он считал себя вполне симпатичным: не красавец, не урод, но видеть на своём лице следы после драки Триаль не любил.

- Salаud rousse!*

(*Мудак рыжый!)

Триаль злорадно подумал, что рожа рыжего гада сейчас ещё лучше - обещание, данное ему в первую встречу в столовой, он сдержал.

Так прилично Филипп Триаль не был одет очень давно, и в идиотской школьной форме чувствовал себя неуютно. Ощущая на себе взгляды выходящих из столовой воспитанников, Филипп слышал тихие перешёптывания у себя за спиной. Войдя, он оглядел помещение столовой и увидел того, кого искал со вчерашнего дня. Напряжённый взгляд Триаля был точно направлен на Оливера. Запястье совсем потемнело, распухло ещё больше и пульсировало от боли. Филипп аккуратным движением взял поднос с едой и поспешил к столу Птички.

Капля клубничного джема упала с тоста на тарелку, и Оливер аккуратно подобрал её пальцем и облизал.

- Что это ты там слизываешь, mon oiseau*? - прозвучал насмешливый голос с французским акцентом.

(*Моя птичка)

Застигнутый врасплох, парень покраснел, и Филипп залюбовался его лицом. Оливер казался таким тёплым и домашним в этот момент, что Филипп даже неожиданно занервничал от новых ощущений. Ещё вчера он думал, что просто будет опекать слабого и симпатичного парня, пока не решит свалить из этой помойки. Теперь так не казалось. Поневоле он чувствовал... что-то ещё.

Филипп опустился на стул, потом широко улыбнулся и вскинул одну бровь:

- Дай мне шанс...

Он хотел добавить слова "на дружбу", но они так и застряли в горле.

Сердце Филиппа билось быстрее с каждой секундой молчания Птички. Их взгляды впервые встретились по-настоящему. Зелёные глаза Оливера, как магнит, удерживали взгляд Филиппа, пока громкий и грубый голос не нарушил очарование момента. Это сестра Луиза внушала воспитанникам, чтобы те поторопились, если хотят успеть на школьный автобус.

Старая сельская школа была не самым приятным местом пребывания для воспитанников приюта Святого Иосифа, но это был отдельный мир, в котором к тому же не существовало законов строгих монашек. Учителя школы на уроках требовали от приютских дисциплины, а не тяги к знаниям. Как только двери жёлтого автобуса закрылись и он, чихнув выхлопными газами, покатил по просёлочной дороге, раздался такой отборный мат, что Господь наверняка закатил глаза и заткнул уши. В отличие от многих, Оливер любил школу, по причине того, что там была довольно больших размеров библиотека, книги из которой Филипп как раз и видел на его тумбочке. Птичка обожал читать всё, что попадётся под руку: от мировых классиков до кулинарных журналов. Ещё совсем маленьким, когда он только научился составлять слоги в слова, книги сразу стали для него хорошим средством, спасающим от одиночества и беспокойства. Пускай и не слишком долговременным.

В автобусе Филипп сел рядом с Оливером и всю дорогу косился на него.

"Малыш хуже моллюска. Когда касаешься улитки, она прячется в своей раковине, а этот даже не высовывается оттуда".

Несмотря на все попытки подружиться с парнем, ничего не получалось. Но Триалю очень хотелось обратить на себя его внимание.

Птичка упёрся щекой в стекло и наблюдал, как оно запотевает от его дыхания. Закутанный в огромную куртку, как в спальный мешок, он слушал музыку с серьёзным и задумчивым видом.

"Что он слушает? Молитвы, что ли?"

Филипп в сотый раз посмотрел на его лицо. Он видел длинные подрагивающие ресницы и полные губы, которые скорее бы подошли девушке. Птичка казался ему очень грустным, добрым и одиноким. Отвести глаз от него у Триаля не получалось.

"Не смотри на него! Не смотри на него!"

Всю дорогу до школы Оливер повторял эти четыре слова, зная, что это почти невозможно. Усилием воли он пытался сконцентрироваться на словах любимой песни или пейзаже за окном автобуса. Руки Оливера, как всегда, немного дрожали, но сейчас ему даже пришлось засунуть их в карманы куртки, иначе бы это сильно бросилось в глаза соседу. Он так и не смог ничего ответить Филиппу за завтраком и только молча моргал на его слова. Новенький не сводил с него глаз, и это сильно нервировало. Оливеру вообще было удивительно то, что тот опять сел с ним. Но Птичке нельзя заводить друзей. Он, как никто другой, знал, как можно быстро привязаться к человеку, а ещё страшнее влюбиться, как это вышло у них с Майклом. Поэтому, какую бы цель ни преследовал этот Филипп, он даже не думал отвечать на его дружелюбие. Оливеру это ни к чему, так же, как и тоска в сердце, если вдруг придётся эту связь рвать.

Для кого-то детство было прекрасной порой. Но не для Оливера Далтона, попавшего в систему сиротских учреждений при ужасных семейных обстоятельствах. Он пережил нечто более тяжёлое, чем смерть родителей или их развод, после которого о нём забыли и перестали навещать. В отличие от других, Оливер не надеялся на то, что они приедут, а боялся этого. Когда он был маленьким, его страшно пугали громкие звуки, и когда другие дети смеялись или ссорились, он закрывал уши руками и плакал. У психолога, который много лет его наблюдал, имелись научные термины для описания его случая. Он был тихим, незаметным ребёнком в приюте, из тех, что сливаются с пейзажем и из всех сил стараются быть незаметными. Но чем больше старался, тем чаще привлекал к себе внимание. Оливер Далтон отличался от других тем, что любовь, с которой рождается каждый ребёнок, он больше не чувствовал ни к одному человеческому существу. Пока не появился Майкл. С ним Оливер забывал все свои страхи. Майкл был лучиком света в тёмном царстве, скорее даже помогал забыть, что тёмное царство вообще существует. Он всё понимал, ничего не спрашивал, не просил и не требовал. За год Птичка привык, прирос к нему душой. Весь мир с его дерьмом растворялся вокруг, когда Оливер смотрел в бездонные голубые озера - его глаза.

Филипп видел, что какие-то безрадостные мысли отражались бегущей строкой на лице Птички. Правда в том, что одному выжить непросто. Невозможно по большому счёту, Филипп это знал, как никто другой, и ему очень захотелось узнать, что же это за грустные мысли в красивой голове Оливера и может ли он ему помочь.

Запястье ныло.

"Либо оно всё-таки сломано, либо я потянул какое-нибудь сухожилие", - подумал Филипп.

Он только набрал в грудь воздуха, чтобы заговорить с Птичкой, как незнакомый парень подошёл к их местам и стукнул Филиппа по плечу. Это был невысокий худощавый юноша, примерно одного с ним возраста.

- Ну чтоб тебе, французский хер, усраться. Ты, что ли, сломал нос Красному? - спросил он.

Прошли секунды. Краем глаза Филипп увидел, что Оливер вынул наушники и шокированно смотрел на него.

- А откуда ты знаешь, что именно я?

Триаль заметил, что окружающие стали прислушиваться к их разговору.

- Том сказал, что ты. Он Красного в госпиталь провожал.

Филипп понятия не имел, кто такой этот Том. А то, что рыжий не донесёт на него монашкам, знал наверняка. Все соблюдали эти негласные правила, что наврать про сломанный нос, порез или синяк было делом фантазии пострадавшего. И приют Святого Иосифа не оказался исключением.

- Может быть, - равнодушно ответил Триаль.

- Ох ни хуя, - с восхищением произнёс парень.

Его реакция говорила сама за себя, видимо, рыжий ещё не огребал так смачно.