Глава 10.

Шириханов стоял в вагоне, прислонившись спиной к толстому стеклу, разглядывая пол у рифленых подошв до странности чистых ботинок. Несмотря на продолжительную пешую прогулку по городу, обувь почти не запылилась. Виктор в очередной раз потер саднящие веки, криво усмехнувшись: что-что, а убирали улицы, неизменно, на совесть. Хоть с тротуара ешь.

Желтоватые лампы за выпуклыми, обрешеченными колпаками подрагивали, оставляя лишь неумолимый неоновый контур, пунктиром повторявший силуэты стен и продолговатых окон, когда состав проходил очередную спайку. Едкий узор отпечатывался на обратной стороне век болезненными разводами, потому борец старался не поднимать глаз, вслушиваясь в тревожный гул по ту сторону нарядной обшивки.

Шерхана подташнивало. Возможно, от влажной духоты или притупленного воздействия агрессивных аур плотно набившихся пассажиров.

Контингент располагал к созерцательности, пространной рефлексии и легкому злорадству. Например, высоченный оборотень с соломенного цвета волосами, косматый, что пещерный человек, и столь же интеллектуальный, если судить по выражению физиономии. На потертой кожанке красовались значки Объединения. Один — нашитый на рукав шевроном, второй — приколотый к раскаченной груди. Длинное, широкоскулое лицо в беспощадном свете неона выглядело совершенно плоским. И жестоким. А глянцевитые звериные глаза — стеклянными, с легким привкусом безумия в бутылочной зелени. Такие верзилы могли доставить массу проблем в случае беспорядков: на акциях лидеры Объединения запускали их берсерками в заслоны. Обдолбанные чудища когтями пробивали пулестойкие щиты и даже спецброню Пилума, а, сбившись по трое, опрокидывали технику. И это еще до полной трансформации.

Шириханов неопределенно прикусил угол непроизвольно оскалившегося рта. Гримаса, скорее всего, выглядела преотвратно, под стать наблюдаемому объекту.

Рядом с громилой жалась перламутровая от восторга Тень. Худенькая, с недавно выкрашенными волосами и нелепым колечком в носу.

По шее получают такие вот субтильные девчушки или не к месту романтичные юноши, которым ломают кости ударами бит, которых насилуют и потрошат, вешают на деревьях в тенистых парках, находят обезображенными в подвалах и на чердаках, продают Девятке или показательно сжигают в назидание. Зависит от того, кому повезет попасть под горячую руку.

В изоляторах Статута сидело дофига таких — юные дарования, превратно истолковавшие «терпимость и гостеприимство». Да даже обычные жители, невольные заложники перманентных дрязг дебилов, охочих до власти и бабла.

Виктор на силу удержался от гадливого плевка. Смотреть на девку было физически неприятно. Встретившись равнодушным взглядом с патлатым верзилой, борец усмехнулся. Двухфазный, коротко вздернув верхнюю губу, поспешил отворотить горбатый, сбитый на сторону нос.

Чуть дальше, в глубине вагона, молоденький белокурый парнишка-вампир в лиловом пиджачке студента и поддетой под него канареечной толстовке «я люблю Маму» с клыкастым смайликом, прижавшись спиной к гармошке поворотного механизма, качал головой в такт музыке в огромных «чебурашках» и сосредоточенно изучал громоздкий учебник по гоэтии для «заканчивающих обучение». На узких запястьях, открываемых замявшимися обшлагами, вились многочисленные яркие фенечки, кажется, даже не артефактные. Хотя обычно предусмотрительные, наученные горьким опытом поколений колдуны и трансформы старались «зарядить» все возможные аксессуары, вплоть до пуговиц.

Борец пожал плечами: современная упырья молодежь, потворствуя моде последних условно-мирных лет, упрямо прикидывалась безобидной. Что ж, имели полное право. Корона приложила массу усилий, дабы обеспечить «детишек» иллюзией безопасности. Или же убедить общественность в этих усилиях, чтобы никто, не приведи Господи, не заподозрил двор в создании какого местного аналога Гитлерюгенда.

Дальше, зыбко колыхаясь, шептались два подчеркнуто изящных эльфа. В офисных костюмах, весьма странно смотревшихся на остроухих, невзирая на элегантность посадки. «Суперприродные» тонко улыбались друг другу и по сторонам почти не смотрели. Отличная метафора взаимоотношений Венца с окрестными мирами и их населением.

Шерхан отрешенно пощупал запястье, проверяя пульс. Веки чесались. И лоб горел. Борец физически чувствовал, как растет, понукаемое химией, кровяное давление. Разглядывая праздных пассажиров, цивильных граждан КС, он запоздало подумал, что накачиваться стимуляторами перед поездкой к Святым Отцам было дурацкой идеей. Несмотря на выпитый кофе, все сильнее хотелось спать, потому и синтетическая дрянь тормошила организм все беспощаднее. Технологии Статута отличались скорее эффективностью, чем заботой о дальнейшем благополучии функциональных единиц.

А еще Виктор прекрасно понимал, что никто не заставлял его принимать вещества сверх дозы. Травился Шириханов добровольно, так сказать, по зову сердца и, отчасти, молчаливому попустительству впавшего в анабиоз разума.

Скоростной общественный транспорт параллели, соединявший уровни, конструировался с соблюдением всех возможных мер безопасности. Подчеркнуто комфортный и безобидный, несмотря на лязг глухо смыкавшихся челюстями створок и мелькающие за окнами панорамы, отчасти напоминавшие виды, наблюдаемые с колеса обозрения. Кросскультурный эклекто-конструктивизм и прочие невнятные, ломающие язык прелести местного искусствоведения.

Шириханов дернул плечами, просыпаясь от гула. Оглянулся. Состав прошел Эльхаммэн, северный квартал района, облюбованного диаспорой Сидов, Фловандэль и даже платформу «Бульвар Патрициев» с его музеями и исторической архитектурой, тщательно отреставрированной КС.

По мере приближения поезда к «Джудекку», вагон медленно пустел. Вышла благообразная старушка неопределяемой этнической принадлежности с маленьким, белобрысым и очень покладистым внуком. Тоже неопределяемым. Скорее всего, сапиенсы-аборигены, коренные жители Параллели.

Вышла шумная студенческая компания, разбудившая борца возбужденными воплями. Буйные — и пестрые — птенчики Мирны Фириаваль, главной эльфьей меценатки и покровительницы всех мыслимых искусств, не удосужившись избавиться от форменных пиджаков с эмблемами училища, решили поглазеть на мотофристайл. «Покатушки» устраивали в опасном Кольцевом Съезде. В этот раз, нелегально. Хотя обычно Совет не возражал. Возразишь тут, когда Корона прошение подает.

Слушая бодрый треп студиозусов, Шириханов представлял шальных придурков на выкрашенных под геральдику монстрах. Лишь благодаря протекции упырей эти слеты еще не гремели в криминальных хрониках, ибо там постоянно кто-то самовоспламенялся, ломал конечности или тривиально дох.

Вскоре в вагоне остался только Шерхан. Вампирский парнишка отчалил на «Дивнопрудном», где располагался корпус общежития Королевской Академии. Оборотень слился еще в центре. Эльфы растаяли незаметно, вероятно, просочившись сквозь пол.

Виктор проверил мобильник, отключая звук. Доходило одиннадцать. Еще четверть часа — и впереди замаячит ощетинившаяся трубами громада Синедриона с выносными башнями, почти средневековой крепостной стеной и подземными тюрьмами. Милитаризированный монастырь, облаченное в камень предвестие уготованных грешникам мук.

Прижавшись затылком к прохладному пластику, Шириханов прикрыл глаза: на мониторах заплясали полуобнаженные девицы, сменив более нейтральные, «дневные» ролики, а борцу хотелось помолиться.

«Огради меня, Господи, силою Честнаго и Животворящаго Твоего Креста и сохрани меня от всякаго зла», — пробормотал борец тихо.

There are no atheists in foxholes. Шерхана, как и многих сослуживцев, крестила война. И Виктор неожиданно проникся. Вера помогала. Особенно теперь, в этом терпимом и гостеприимном дурдоме с демонами, упырями и рехнутыми на всю башку патерами-пироманами. Залог выживания или, скорее, сохранения рассудка.

«Да воскреснет Бог и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Как исчезает дым, да исчезнут, как тает воск от лица огня...».

Говорят, молитвы грешников до неба не доходят. Шириханов усмехнулся своему отражению на почерневшем стекле, изъеденному кислотными огнями ночного города, радиоактивным danse macabre неспящего мегаполиса. Пусть даже так. В любом случае, борцу молитва была куда нужнее, чем Тому, кому адресовалась. Так что не все ли равно, доходит она или нет?

«Ты просишь дать тебе силы, Ты говоришь, не ведал что делал, А сам его уже давно втоптал в глину, А сам его давно уже предал...».

Смутный, скуластый и растрепанный, портрет в окне перетекал размытыми скоростью искрами далеких окон.

Женский голос ласково проворковал с потолка о прибытии на конечную станцию.

«Площадь Искупления Джудекка» выглядела под стать названию: мрачно, стыло и безлюдно. Пар, поднимавшийся от канализационных люков, напоминал ядовитые облака хлора в гиблой зелени слепой подсветки. На скамейке под ажурным стендом с витиеватыми плашками указателей спал обложенный грязными мешками бродяга, подобрав под себя ноги в неожиданно пестрых кроссовках. Рядом преданно бдели несколько чумазых, ободранных дворняг.

Шириханов, вытащив сигарету из-за уха, глубокомысленно прикурил в горсть, разглядывая бездомного и его невзрачную стаю. Редкие пассажиры предпочитали держаться поближе к выходу с платформы. Удивительная щепетильность в контексте Терпимой.

«Этот город убийц, город шлюх и воров Существует, покуда мы верим в него А откроем глаза — и его уже нет», — мрачно затягиваясь, подумал Виктор.

Жаль, в жизни все работало несколько иначе. Третьей Параллели было абсолютно наплевать, насколько крепко жмурились обыватели. А тем более, верили ли хоть во что-то.

«Терновый венок не рвет тебе голову, Руки твои гвоздями пробиты не будут И в рот тебе не льют раскаленное олово Когда ты сдохнешь — тебя все забудут...».

Шириханов выбросил окурок и усмехнулся: очень может быть, совсем скоро ему представится шанс попробовать олово на вкус. Одернув свитер, он бодро зашагал к турникетам. Под пристальными взглядами насторожившихся псов и прицелом немногочисленных камер видеонаблюдения железной дороги.

На выходе со станции, прямо у помпезного кирпичного фасада, торчали несколько автоматов. Виктор подумал, не прикупить ли сигарет, но воздержался. Два навесных фонаря, закрепленных по углам узкого козырька, отбрасывали полукружья рассеянной, болезненной желтизны на вымощенный цветными плитами тротуар и цепи ограждения. Направо через дорогу шумел просторный парк Святого Духа. Пахло прелой листвой и горящими мусорками.

Лишь спустя несколько минут до Виктора неожиданно дошло, чем именно вызван сажистый привкус в холодном влажном воздухе. Шириханов поежился, исподлобья косясь на тени исполинских труб, подсвеченных инфернально-алым. Крематории Синедриона не знали отдыха. Ad maiorem Deigloriam.

Пышные гекатомбы, подкопченное пиршество.

Шагая по мостовой, Виктор чувствовал, как под тонкий свитер забирается промозглая сырость. Утром, выбирая между двумя тряпками, Виктор думал, что, прогулявшись, вернется к обеду, и, понадеявшись на осеннее солнце, отдал предпочтение невинным ромбикам. Потому что, примерив черный свитер, неожиданно опознал в себе не то сутенера, не то жиголо. И обе ассоциации Шерхану одинаково не понравились. Сейчас он пожалел, что пренебрег более теплой одеждой. Ассоциации потроха не морозили.

Синедриону принадлежал весь квартал, от «Джудекка» до «Амфитеатров» — плавно поднимавшегося между Уровнями анклава Девятки. Удивительное соседство Святых Отцов отчего-то не смущало. Демоны тоже не возражали, выстроив на границе Малые Торговые Ряды. В «Рядах» свободно барыжили артефактами, амулетами, сомнительными реликвиями теневых параллелей, условно-легальными веществами и «черной благодатью» — всем, что считалось Синедрионом «богомерзко-нечистым». В случае отсутствия лицензии такой товар подлежал немедленной аннигиляции, а при наличии оной вызывал суеверное отвращение. Как ни посмотри, остроумный и рациональный ход для иррациональных по сути созданий.

Натурализованные КС демоны вообще отличались редкой житейской мудростью. Вовсю эксплуатируя даруемые Советом привилегии, они исподтишка покусывали соседей, прикрываясь сентенциями о «предрасположенности ко злу». Тактика, с четверть века назад подсмотренная у хитроумных кровососов, все еще работала.

Пешеходную зону, бульвар Санта-Приска, освещали громоздкие фонари с чугунными вензелями Церковного Суда: коронованные крылатые кресты отбрасывали жутковатые тени на брусчатку и окрестные кусты. Костровый душок усиливался. Jus vita eacnecis.

Виктор, отстраненно разглядывая полускрытые зеленью витрины церковных и книжных лавок, шел вниз по бульвару среди немногочисленных аборигенов. Впереди, мерцая хищной позолотой гирлянд, лежала площадь Иакова с огороженным в два ряда Камнем в центре и, непосредственно, Великой Лестницей, уже различимой среди остриженных крон. Двенадцатичастный апофеоз воспаленного самомнения.

Транспараллелевые Великие Соборы периодически пытались что-то робко лепетать о «культурной апроприации» и «недопустимости отождествления», на что неизменно получали грозные отповеди в стиле «деснице Господа виднее» под жирным крылатым гербом. «Апроприация» ширилась, «десница» процветала. Несмотря на перманентный стеб Короны, локальные мятежи и тактичные упреки Канцелярии.

Основной комплекс Синедриона, многозначительно венчавший Лестницу, Шерхану больше напоминал Вавилонский Столп, неоготический зиккурат Этеменанки со своим Мушхушем на привязи, а не предбанник райских кущ. Хотя амбициозными патерами без сомнения подразумевали именно это.

Сходство с языческим святилищем лишь укреплялась по мере приближения, когда сизые, изъязвленные тенями контрфорсы, мегалитические статуи первых Судей, рябь пилонов и колонн, гигантские тимпаны и избыточно орнаментированные архивольты наваливались во всей тяжеловесной ажурной красе, мешая дыханию. Убранство лишенного окон фасада вцеплялось в горло и давило на грудь мрачным предзнаменованием.

Главный пропускной пункт в помпезности ничуть не уступал прочим сооружениям. Пройдя сквозь целый лабиринт рамок и сканеров, Шерхан кротко выслушал назидания неумолимой системы по поводу правил поведения в посещаемом учреждении, необходимости соблюдать тишину и еще что-то про Господа. Затянутые в черные сюртуки автоматчики угрюмо наблюдали из теней, тиская громоздкие винтовки.

Виктор получил обещанный «допуск» у свиристящего взведенным капканом механизма и беспрепятственно прошел на территорию. Внутренний двор, едва освещенный скудными прочерками сизого неона, больше напоминал дворянский сад: ухоженная клумба розовых кустов в кольце подстриженных самшитов, узкие черные скамьи и некое подобие беседки, огороженные крытой галереей. Разумеется, охраняемой: принятые Виктором за скульптурное обрамление истуканы на поверку оказались живыми. Итого, парадный вход Синедриона охраняли два стрелковых взвода.

Прогулявшись под сводами полутемной галереи, борец оказался перед очередным похожим на портал храма входом во дворик поменьше, без зелени и побочных ответвлений. На ум сразу приходили средневековые фортификационные хитрости, «волчьи ямы», падающие решетки и цистерны с кипящей смолой.

Несмотря на все усилия зодчих, изнутри Синедрион скорее напоминал муравейник.

«...мы могли бы вести войну Против тех, кто против нас Так как те, кто против тех, кто против нас Не справляются с ними без нас», — машинально припомнил борец, не спеша расставаться с очками. Под прикрытием зеркальных стекол было куда как сподручнее невзначай рассматривать окрестность.

Высокопарная «соборность» заканчивалась сразу за дверями, где ее проворно сменял функциональный конструктивизм чисто административного, пусть и параноидально милитаризированного учреждения. Как ни странно, административного даже не от слова «Ад».

Светлые, начищенные до блеска наборные полы, квадратные столбы, поддерживавшие зеркальный потолок, и пустые, облицованные мраморными плитами стены подействовали на Виктора неожиданно умиротворяюще. Подчеркнуто светский интерьер, вроде как, исключал из ассоциативного ряда такие понятия, как клещи, дыба, маска позора, дробилка головы и медленная, мучительная смерть. Хотя Шириханов и не сомневался, что принимает желаемое за действительное, отсутствие душераздирающих воплей, бурых потеков на стенах и отциклеванном полу, развешенных по углам клетей и гниющих мертвецов, в целом, бодрило.

В отличие от ряда застекленных окошек здешнего аналога службы гостеприимства с постными клириками вместо миловидных сотрудниц. Физиономии служек отличались прямо-таки записной, но трудноуловимой жутью. Сказать точно, что именно раздражало придирчивый глаз в их застиранных и каких-то вяленых рожах, Виктор бы не смог, но и смотреть на них долго не получалось. Нутро протестовало, спазматически сокращая пищевод.

Потому Шерхан продолжил изучать безобидный интерьер. Прямо напротив входа располагалась очередная охраняемая проходная и лифты, очень много лифтов. Где борца и поджидали.

Сухой долговязый клирик неопределенного возраста с серыми волосами и лазорево-белыми, тщательно выскобленными щеками, заметив посетителя, неспешно подплыл к полноростовому роторному турникету, покаянно сложив костистые руки на узкой груди. В форменном судейском сюртуке — дивном плоде любви подрясника с кафтаном — иссушенный папаша напоминал печальную черную моль. Огромную и плотоядную.

Шерхан, привычный по долгу службы к самым разным психологическим атакам, ухмыльнулся, разглядывая Судью через створки: серебряные крылатые кресты на груди и плечах свидетельствовали о принадлежности к одному из младших капитулов. Но в невысоком ранге.

— Доброй ночи. Виктор Шириханов, — холодно представился борец. Бесцветные глаза клирика смотрели сквозь посетителя. Бесстрастное лицо напоминало маску и на сообщение никак не отреагировало. — Полномочный представитель чрезвычайной комиссии ГПК-Статут по делу господина Эдвардса.

— Доброй ночи, сын мой, — Судья отмер лишь условно: едва кивнул, продолжая упрямо пялиться куда-то в вечность. Ощущение Шерхану нравилось все меньше: папаша будто уже вскрывал ему грудину и медленно копался в потрохах. — Меня зовут Отец Альберотти. Я провожу вас. Судья Томсэн и Судья Ливенсгрофдт ожидают. И... не отставайте, сын мой, — увещевание, равнодушно слетевшее с тонких губ, тлело угрозой.

Шириханов кивнул и прошел через турникет. Типовая конструкция вдруг показалась до странности пугающей. Святым Отцам стоило снабдить хромированные перекладинами гвоздями — и получился бы прекрасный экспонат в их коллекцию пыточных агрегатов.

Траурная плотоядная моль, не оборачиваясь, бесшумно плыла чуть впереди, казалось, даже не касаясь блестящими дорогими туфлями узорчатых полов. Виктор по привычке шаркал башмаками, симулируя фирменную походку «елочкой», пока на короткой лестнице, предварявшей третью по счету проходную, Отец Альберотти не обернулся:

— Ступайте, пожалуйста, тише, сын мой. Святейший Суд работает... — и, не дожидаясь ответа, продолжил восхождение, сложив руки за спиной.

Шириханов пожал плечами. Очередная «вертушка» провернулась с мрачным щелчком, отрезая путь. Вооруженный автоматами караул — для разнообразия, в кафтанах, аналогичных облачению кровожадной моли — мрачно следил за ним ледяными, безжизненными глазами.

Виктор, ухмыляясь, потопал к лифту, не пытаясь даже казаться тише, не то, что ступать. Из принципа и врожденной «склонности ко злу». Отец Альберотти не реагировал, поджидая в узкой кабине с кнопками без обозначений. Зайдя внутрь, Виктор вдруг представил, каково это — быть вмурованным в стену заживо.

Лифт служебного пользования — зеркальный и позолоченный в лучших традициях жанра — был тесным, как врата в Рай. Захоти преподобный избавиться от наглого попутчика, мог бы просто накинуть тому струну на шею или всадить под ребро стилет. Виктор, при всей профессиональной ловкости, вряд ли сумел бы увернуться.

Лифт шел совершенно бесшумно. Лишь по характерным ощущениям в теле Шерхан понимал, что они вообще куда-то едут. И едут стремительно, можно даже сказать, летят. Плотоядная моль хранила полную невозмутимость. Шириханов не сомневался, что закон притяжения влияет на все действительные тела, обладающие реальной массой, одинаково — один из немногих, уравнивавших права простых смертных с патерами. Но отца Альберотти об этом, видимо, забыли предупредить.

Кабина остановилась в тот самый момент, когда Шириханов уже вовсю фантазировал, есть ли шанс в этой позолоченной ступе вырваться за границу Уровня... а то и стратосферы. Изукрашенные вензелями створки плавно разомкнулись, открывая длинный светлый коридор на три рукава.

Коридор здорово напоминал уже виденных в Серегином НИИ собратьев, разве что вместо предписаний на стенах мерцали голограммы. Разумеется, сакрального характера, с избранными выдержками из Катехизиса и сопутствующей литературы.

Борец оглянулся на окаменевшего в углу сопровождающего. Тот, не меняясь в физиономии, сделал приглашающий жест рукой. Патетично-плавный и максимально бессодержательный. Шириханов, пожав плечами, послушно зашаркал в сторону наикратчайшего ответвления. Моль ожила, тактично прокашлялась, и скорректировала направление в пользу наименее освещенного.

Виктор вздохнул: состязаться в фиглярстве с настолько превосходящим противником ему доводилось нечасто. Радовала лишь исправно царапающая паркет «елочка», явно раздражавшая преподобную моль до зубовного скрежета.

Искоса оглядывая тщательно уработанные фактурной штукатуркой стены, Шерхан бодро рассекал следом за чопорным Альберотти, невзначай почитывая мерцающие голографические скрижали. Как ни странно, «мене, текел, фарес» среди оных не оказалось. Хотя Шириханов особо и не надеялся. У очередной безымянной двери, девятой по счету от лифта, похожий на траурного мотылька папаша остановился.

— Отец Томсэн ждет вас, — сообщил Альберотти, покаянно смежив пергаментные веки. — Прошу, сын мой... — и, распахнув створку, отступил к стене, пропуская борца.

За безымянной дверью оказалось светло. Куда светлее, чем в коридоре. Так, что очки едва спасали. Виктор первым делом отметил несколько побочных выходов в соседних стенах и отсутствие окон. А также, приемный стол буквой т, громоздкие шкафы, массивные, обтянутые темной кожей стулья, старомодные канделябры и высокого, даже статного патера в боекомплекте.

Судья Томсэн выглядел суровее, чем при их первой встрече, то есть, наместником смерти в мире живых. Самое то для Dies Irae. Святой Отец стоял у стола, покаянно соединив на груди истонченные, узловатые и жилистые ладони. И почти равнодушно взирал на вошедшего темными, ввалившимися, но на удивление проницательными глазами. Костистое лицо патера посерело. Он как будто слегка состарился. Лет на десять.

— Доброй ночи, — поздоровался борец. — Виктор Шириханов. Чрезвычайная комиссия управления ГПК-Статут.

— Доброй ночи, сын мой, — кивнул сушеный отче. — Прошу, садись.

— Благодарю, — пренебрегать столь великодушным предложением Шерхан не стал.

Годфрид Фауст Томсэн при ближайшем рассмотрении производил впечатление куда более гнетущее, чем даже во время изучения досье. Возможно, из-за потусторонней бледности, особенно выразительной в свете бестеневых, хирургически-беспощадных ламп, и резких морщин, расчертивших великосветский лик. А еще — седины, опять же, в прошлый раз не замеченной. Возможно, как раз из-за освещения. Или же папочка, действительно очень дорожил единственным наследником.

Шерхан мысленно оскалился: Господь, вроде как, предупреждал. В книге Исхода. Но патеры, конечно, почитали себя априори безгрешными, а потому потерями тяготились.

Обойдя обширный пустой стол, Судья опустился в кресло. Из соседнего кабинета, плеснув на пол мрачным багрянцем, показался Ливенсгрофдт, похожий на ожившую статую, слегка траченную временем — с характерно ноздреватым лицом и гладко зализанными волосами.

На руках ноздреватого торжественно возлежал лист гербовой бумаги, который Судья и сунул Шириханову с выражением безграничного презрения на мрачно вытянутом лице. Виктор проворно пробежал каллиграфический опус на тему «неразглашения». И, с некоторыми оговорками, подмахнул.

Лишь затем, удовлетворенно кивнув, Томсэн соизволил заговорить:

— Мы ознакомились с запросом Группы и предоставленными ею справками, а также с уведомлением о создании специальной Комиссии, — сообщил преподобный, чопорно поправив на столе прежде незамеченную Шерханом папку. Бумаги явно не имели к делу отношения, Виктор даже с такого расстояния разглядел чужую форму. И слегка насторожился. Многозначительность жеста нервировала. — Капитул счел возможным предоставить вам требуемую информацию.

— Капитул? — не удержался борец. Обыкновенно бюрократической махине требовалось куда больше времени.

Судья кивнул:

— Убит гражданин Четверки... и единственный наследник... — фразы Томсэн не закончил.

Он вновь соединил ладони в молитвенном жесте, уперся локтями в стол и замолчал, слепо уставившись в пространство над канделябрами. Шириханов вздернул брови: человеческого в этом было куда больше, чем престало Святым Отцам по долгу службы.

Томсэн холодно кивнул:

— Прошу меня простить. Итак, господин Эдвардс, попавший в ГПК-Статут по альтернативному набору, содержится в тюрьме Церковного Суда в качестве обвиняемого по делу о нападении на граждан Четверки, покушении на убийство и убийстве. Также господину Эдвардсу предъявлено обвинение в использовании запрещенных Советом богомерзких заклятий и таковой же утвари. С учетом прежних правонарушений, в коих колдун Эдвардс был неоднократно уличен и за которые имел административные взыскания в прошлом, Церковный Суд не видит возможности для оправдания действий этого колдуна или смягчения его участи.

— Его сожгут? — деловито уточнил Виктор, задумчиво разглядывая ближайший канделябр: серебряное чудище с крылатым вензелем и четырьмя рожками, увенчанными электронными свечами.

— Сын мой, — поучительно одернул его ноздреватый Ливенсгрофдт, — неучтиво обращаться так к Святому Отцу.

, — обе мрачные статуи предсказуемо проигнорировали пассаж. — Простите, Отец Томсэн. Не хотел вас оскорбить.

— Вам бы и не удалось, молодой человек, — выражение патерской физиономии почти не изменилось. Разве угрюмые складки около рта чуть углубились. —Даже декларацией атеизма.

— А это не было декларацией атеизма, — усмехнулся Шириханов сладко. — Я — такой же христианин, как и вы. Только православный и, видимо, менее «воцерковленный». Между верой в Бога и каноническими религиозными практиками не всегда стоит знак равенства, правда? Ведь именем Господа издревле творилась всякая дьявольская дичь. Немало людей так усердно насаждало христианство, что они и не вспомнили о словах Христа.

«Вам ли не знать», — мысленно добавил Виктор. В сентенцию про «не удалось бы оскорбить» борец не поверил. Этот заносчивый патер не знал, с кем связался.

— Прозелитизм не является приоритетным направлением деятельности Церковного Суда, господин Шириханов, — напомнил Томсэн тихо, прикрыв стылые глаза.

— Я в курсе, — покивал Виктор. — Потому и спрашиваю, сожгут ли... подозреваемого. Меня, как представителя комиссии, его участь, к величайшему сожалению, интересует куда больше судеб мира... загнивающего в неверии без благодати всеочищающих костров...

Ливенсгрофдт, кажется, скрипнул челюстями.

— Он будет предан всеочищающему огню, — подчеркнув логическое ударение, кивнул Томсэн.

Самообладанию Судьи можно было бы позавидовать, не будь зависть еще одним грехом. Потому Виктор лишь понимающе ухмыльнулся.

— По истечении определенного срока, — добавил Святой Отец, выдержав положенную паузу. Поблекшее лицо на протяжении краткого диалога практически не менялось, будто вычерченное морщинами выражение намертво приклеилось к черепу.

— Могу я узнать причины, по которым вы откладываете приведение приговора в исполнение?

— Суд, — коротко кивнул Ливенсгрофдт, остановившись за спиной замороженного Годфрида. — Господина Эдвардса ожидает официальный Суд.

— Хм, любопытно, — Шерхан подумал, что эти двое прекрасно смотрелись бы на средневековых фресках. В качестве отличного мотиватора обходить любые ереси далеким кружным путем во избежание потенциальных встреч с подобными иезуитами. — Из ваших слов у меня создалось впечатление, что дело закрыто. Приговор уже вынесен.

— Не совсем так, — ноздреватый Ливенсгрофдт терпеливо покачал головой. — Пятый Отдел занимается дознанием по данному делу. Мы — обвинители, если выражаться вашим языком, господин Шириханов.

— Неужели есть и адвокаты? — не удержался Виктор.

Судья холодно, зловеще улыбнулся:

— Нет, — коротко и безапелляционно сообщил он. — Уличенный в запрещенном колдовстве имеет право раскаяться. И тем облегчить свою участь. Но господин Эдвардс не желает не только покаяться и отречься от своего богомерзкого ремесла, но даже признать факт преступления. В таком случае за ним остается только право последней речи.

— Не вижу смысла, — машинально пожал плечами Шириханов и тут же спохватился.

Обе статуи хищно улыбнулись. Так оскалились бы бойцовые псы, заслышав хозяйское «фас».

— Вы сомневаетесь в действиях Священного Суда, молодой человек? — вкрадчиво уточнил Томсэн.

— Нет, — отчеканил борец, мысленно прокляв свою паскудную привычку сначала говорить, а потом думать. Такими темпами недолго и загреметь в соседнюю с Эдвардсом клетку. От злости Шерхан почти забыл, где именно находится и кого внезапно решил подразнить. — Прошу прощения, Святой Отец Томсэн, Святой Отец Ливенсгрофдт.

— Человеку, далекому от «канонических религиозных практик», — продолжая мертвенно скалиться, возвестил ноздреватый, — бывает непросто постичь смысл происходящего, — и сокрушенно покивал, будто соболезнуя. — Ведь практики структурируют погрязший в хаосе страстей разум. И лишь церковь, как корабль, защищающий от мирских бурь, способна принести заблудшую душу беспрепятственно в сладостный Эдем сквозь океан бытия.

— Жаль, что в Рай надо ехать на катафалке, — пожал плечами не впечатленный Виктор. Мирскими бурями он тяготился достаточно давно, чтобы притерпеться и даже полюбить легкую качку. — А говорили, прозелитизмом не пробавляетесь...

— Церковный Суд карает за нарушение закона Божьего. Это — наша обязанность, — вздохнул Ливенсгрофдт, удрученный непонятливостью упрямого борца. — Проповедь же — естественная потребность сердца, исполненного любви к Господу.

— Проповедь и фаер-шоу... — пробормотал Шерхан. Прямо огненная страсть.

— Что, простите? — вздернул узкие брови ноздреватый.

Виктор улыбнулся:

— Могу я видеть господина Эдвардса?

Судьи переглянулись.

— Хорошо, сын мой, — ответил степенно Томсэн. — Следуй за нами. Ты помнишь инструкции?

— Никуда не отходить, ничего не трогать, ни с кем без разрешения не разговаривать... — перечислил Шириханов, удивленный легкостью, с которой патеры спустили оборзевшему смертному «фаер-шоу». — Следовать за белым кроликом... — добавил Виктор под нос, едва различимо.

Томсэн лишь кивнул, поднимаясь на ноги. То ли не расслышав последний выпад, то ли махнув рукой.

Подтянутый и чинный, патер ничем не обнаруживал сокровенной скорби. Но его мертвые глаза выдавали похороненную под слоем фанатичной ненависти тоску. Шириханов и сам не понял, как разглядел это, всего на миг, случайно, столкнувшись с Томсэном взглядом.

У «богомерзкого колдуна» не было и шанса на помилование. А промедление с экзекуцией могло обозначать одно — кровожадность безутешного родителя, таким нехитрым способом утолявшего неистовую боль. Вспомнилось князево «просто пытают». Всеслав жил в этом мире слишком давно, чтобы сохранить хоть толику иллюзий, так что он редко ошибался по части мрачных предсказаний.

Виктор решил морально приготовиться к зрелищу убойного цеха, в которую, наверняка, успели превратить камеру несчастного молодого колдуна, и с порога на палачей не кидаться. Раздробленные кости, снятая кожа и отчужденная кусками плоть — это еще не «вытяжка». При современном уровне услуг, оказываемых ЦБ, при нежной дружбе с упырями, парня вполне могли собрать и по частям.

Следуя за черными отцами, в скудном освещении ветвистых коридоров напоминавшими клонов, образцы «альфа» и «бета», Шерхан слишком задумался, чтобы запоминать дорогу. И понял это, лишь когда парочка остановилась. Виктор угрюмо поглядел на третью статую, ставшую причиной внезапной заминки: высокий молодой клирик с антрацитово-черными волосами и узкой эспаньолкой чинно склонил физиономию, приветствуя Святых Отцов. Приглядевшись, Шириханов понял, что этот жилистый товарищ с рубленным, сухим лицом и яркими, совсем не человеческими глазами тоже носит крылатые кресты Судьи.

— Отец Годфрид, мои соболезнования.

— Благодарю Вас, Отец Мартин, — степенно кивнул преподобный, покаянно сложив костистые ладони.

— Я не смог присутствовать сегодня лично, — высокомерная учтивость молодого Судьи отдавала сталью сотен взведенным гильотин даже больше, чем выученная мрачность его старших коллег. — Прошу меня простить.

— Пустое, Отец Мартин. Долг перед обществом важнее. Я знаю, что ваш отдел выезжал на вызов днем...

Виктор, стратегически остановившийся за сухопарыми спинами провожатых, дабы беспрепятственно послушать, удивленно вскинул брови. В голосе старшего Судьи пробрезжила неприязнь и легкая поспешность. Томсэну собеседник не нравился. И не нравился строго определенным образом: как внушающий смутные опасения источник угрозы.

— Скорблю о Вашей утрате, Святой Отец, — продолжал тем временем чернявый, кажется, враждебностью ничуть не тяготясь. — Надеюсь, виновный понесет заслуженное и соразмерное наказание.

Шириханов, уловив акцент, вдруг усмехнулся. Выходит, не он один заподозрил скорбящего родителя в чрезмерной жестокости. Но слышать подобные увещевания от кого-то из Синедриона оказалось неожиданностью даже большей, чем живой варан в консерватории. То есть, куда большей, чем Виктор мог предположить, поскольку соседний отдел как-то вызывали на перепуганную виверну, засевшую в оркестровой яме.

— Всенепременно, — кивнул Ливенсгрофдт. — Прошу нас извинить, Отец Мартин, мы не совсем свободны...

— Разумеется, — узкой улыбкой младшего Судьи можно было заморозить цистерну виски. А прищуром — и расколоть. Святой Отец поклонился, отступая к стене.

Сумрачный коридор сворачивал к короткой лестнице и тесному, еще менее освещенному лифту за чугунными решетками. Стен в кабине не было. Клетка, тревожно поскрипывая и надсадно скрежеща, неторопливо ползла по каменной червоточине, так что борец мог в полной мере насладиться искусством местных каменщиков. Цивильный пенобетон сменил крошащийся ржаво-бурый кирпич, а там запестрили и неровно сколотые валуны в слоистых струпьях астрального грибка, неубиваемого, как вселенская подлость.

Шахта и не думала заканчиваться. Лишь минут через десять мимо поползли не вызывавшие доверия этажи: полутемные, с качающимися на цепях лампами и вереницами уходящих в никуда зарешеченных нор. Шириханов машинально стиснул кулаки: metus, dolor, mors ac formidines. Подземелья правосудия, кровавая изнанка «терпимости и гостеприимства». Очередная рукотворная бездна боли и ужаса, сооруженная ближним для ближнего, рядом с которой дантовский Коцит — просто аквапарк с дельфинчиками.

Виктор зажмурился, пытаясь выгнать из-под век едкий зуд. «Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть...».

Клетка опускалась все ниже. И Шерхан уже успел заподозрить пространственную магию, ведь Уровень имел пределы и ограничения. О которых, разумеется, патеры слыхом не слыхивали, судя по протяженности клятых катакомб.

«Что будет стоить тысячи слов, когда важна будет крепость руки?».

Лифт замер.

В осклизлом, вымороженном коридоре страшно воняло плесенью. Борец, по долгу службы, да и в силу общей пестроты биографии повидавший всякого, чувствовал, как брезгливо морщится переносица и кривятся потрескавшиеся губы: застенок выглядел слишком гротескно, слишком жутко. Даже для этого, без сомнения, лучшего из всех изученных миров.

Грубая кладка стен потела конденсатом. Неподвижный воздух отдавал гнилым тряпьем, парашей и сырым железом. Каноничность антуража гипнотизировала.

«Не приведи Господь сдохнуть в такой дыре», — вдруг подумал Виктор, оглянувшись на молчаливых провожатых.

Святые Отцы безмолвно двинулись вправо, игнорируя как хтонический кошмар вокруг, так и конвоируемого борца. Рукав сырого лаза тут заворачивался и разветвлялся, множа эхо. Звук шагов клокотал под сводами, сливаясь с вязким стоном, в который превращались доносившиеся из «нор» голоса.

Шириханов совсем не горел желанием глазеть по сторонам. И все равно смотрел, почти зачарованный дикостью открывавшихся картин: висевших на решетках в милосердном полумраке тел, цеплявшихся за жизнь и неумолимые прутья остовов в компании отчаяния и боли. В предрешенной безнадежности и полном неведении о сорте очередных уготованных экзекуторами издевательств.

Гемоглобинозависимые, двухфазные, Тени, колдуны, сапиенсы... даже субвиды — Виктор с удивлением опознал в одном из приговоренных Сида.

«Нах*ра мне это демонстрируют? — отстраненно озадачился борец. — Этот ад... Это даже не показательная жестокость, не легализованные «пытки» и «вытяжки». И в курсе ли, вообще, Совет?».

Анфилада заочных мертвецов. Они хотели жить, но теперь предпочли бы смерть. И хриплые стоны больше напоминали скрежет погребальных плит.

Шириханов нагнал Святых Отцов в очередном мрачном закутке. Свет единственной тусклой лампы, покачивавшейся под самым сводом, проявлял из небытия толстые прутья и, отчасти, смутный силуэт за ними. Виктор подошел вплотную, скорее догадавшись, чем узнав. Скотт Эдвардс замер у дальней стены оловянным солдатиком из сказки, опустив руки по швам. На оклик он не отреагировал.

— Можно его вывести? — обернулся, хмурясь, Шириханов.

Скорбный Томсэн отрицательно качнул головой. Озвучил ноздреватый Ливенсгрофдт:

— Нет, сын мой. Безбожник прикован цепью. Ее размыкают только на время допросов. Так положено.

— Хм... Какова длина цепи? — Виктор безотчетно коснулся ладонью ледяной решетки.

— Руки, — вкрадчиво напомнил Судья Ливенсгрофдт. — Будь любезен, сын мой, соблюдай инструкции...

— Простите, — Шерхан слегка посторонился, опуская машинально стиснувшийся кулак. Железо ожгло противоестественным, заговоренным холодом.

— Подозвать его?

Внезапная услужливость ноздреватого настораживала. Камера Эдвардса была слишком мала. Парень мог лишь сидеть, подобрав ноги. И прекрасно отвечал бы и оттуда, если бы мог реагировать хоть на что-то.

Потому борец кивнул:

— Будьте так любезны, — воспоминание об осклизлом пруте в ладони еще покалывало кожу остаточным омерзением.

— Эдвардс, — повелительная вкрадчивость Святого Отца подействовала на заключенного куда лучше.

Скотт медленно наклонил голову и, чуть шатаясь, подвинулся вперед. Теперь их с Виктором разделяло расстояние едва ли в полметра. Шириханов с удивлением разглядывал совершенно плоскую, бесцветную и неподвижную физиономию. Колдовская поверхностная ретушь, не слишком талантливая, но тщательная, превращала правильное, пухлогубое лицо молодого колдуна в пустую маску со смазанными чертами. Выглядел Скотт жутко, даже несмотря на отсутствие видимых побоев. Обвиняемого скрупулезно подготовили к посещению, но посеревшая кожа вокруг естественных отверстий черепа бугрилась, глаза плохо открывались и больше напоминали стеклянные инкрустации, а волосы свалялись клоками. От прежнего колдуна не осталось ничего всего за сутки.

Парень едва держался на ногах и то, возможно, не без помощи заклинаний. В худую, жилистую шею остро впивался громоздкий железный ошейник с кольцом и уходящей в темноту цепью. Кандалы висели на ногах и поясе, прижимая странно заломленную ткань робы. Одежду патеры тоже предпочли «почистить» лишь визуально? И что, интересно, скрывало колдовство? Кровавую коросту, выпущенные кишки?

Судя по запаху, колдуну светило загнуться от гангрены еще до экзекуции.

— Господин Эдвардс, — тихо позвал Шерхан. Парень пошатнулся. Губы, дрогнув, искривились книзу. Маску перекосило, отчего стало еще хуже. — Скотт, вы можете ответить на мои вопросы?

Ответный кивок больше напоминал судорогу. Борец скрипнул зубами: бессмысленность подобной беседы, чем дальше, тем становилась очевиднее. И все же он продолжил:

— Меня зовут Виктор Шириханов. Я здесь, как представитель комиссии ГПК-Статут, созданной по вашему делу. Вы... можете говорить?

Колдун снова дернул подбородком. Рябь стала крупнее и четче: судейская магия не справлялась с маскировкой. Виктор все отчетливее видел обезображенное лицо, пробивавшееся из-под чар.

— Вы знаете, в чем вас обвиняют? — кивок. — Вы помните, что произошло? — еще кивок. — Вы признаете себя виновным?

— Нет, — выдохнул Скотт неожиданно отчетливо. Кровь брызнула сквозь решетку вместе с жутким, надсадно-влажным кашлем.

Виктор машинально смазал по щеке ладонью и обернулся на безмолвных наблюдателей:

— Е*ать, какого черта?! — забывшись, прорычал борец. — Он даже говорить не способен нормально! Что за п*здец здесь происходит, бл*дь?..

— Дознание, — мрачно возвестил Ливенсгрофдт. Сухие губы исказила жуткая покровительственная улыбка. — Господин Шириханов, извольте держать себя в руках и облекать свои соображения в УОП.

Шириханов осознал, что машинально соскочил на привычную брань от злости. И прикусил язык.

— Прошу меня простить... Состояние подозреваемого...

— Приговоренного, — Томсэн держался ближе к стене. Свет лампы как будто избегал пергаментного лица папаши, и влажные тени вычерчивали на физиономии странный рельеф. Портрет мрака.

Виктор почувствовал, как срывается метафорическая «резьба», но удержать бешенства так и не сумел:

— Если все решено, почему он еще здесь? Пытать людей ради собственного удовольствия — тоже потребность любящего сердца... Святой Отец?

— Сын мой, сомневаться в действиях Церковного Суда — беззаконие! — рявкнул ноздреватый. — Вы видели достаточно...!

— Эдвардс! — Виктор снова вцепился в морозные прутья. — Что за заклинание?!

— Господин Шириханов, вы рискуете, — пропел Ливенсгрофдт, улыбаясь все безумнее. — Поберегите себя...

— Скотт, поля?! Энергетические направленные детерминированные агрессором поля?

Крик подействовал. Эдвардс дернулся, вновь выкашливая кровь:

— Гольбэрони... — артикуляция была ужасной, но Шерхан разобрал. — Формула Гольбэрони... — парень неуклюже рухнул на колени, проехавшись плечами и остатками физиономии по решетке.

— Визит окончен, — тихо проронил Томсэн над самым ухом ошалевшего борца: заклятие рассыпалось внезапно, и то, что оное прикрывало, распростерлось на грязном полу во всей сомнительной красе.

— Ох, б*я, — выдохнул мужик сипло. От скрежета цепи сводило зубы. — Да вы шутите...

— Визит окончен, — глухо повторил Томсэн.

Шириханов прикрыл глаза, смиряя непрошенные образы. Эдвардс, даже не пытаясь отползти к стене, корчился в кровавой грязи у самых прутьев. Виктор прикусил губу: ненависть душила и жгла не хуже олова. Или углей.

— Разумеется, Святой Отец...

— Идемте, господин борец.

С*кины дети. Ливенсгрофдт улыбался. Томсэн окаменелостью физиономии превосходил осклизлые стены.

В одном из коридоров Шерхан не выдержал:

— Что вы делали в «Убежище», Годфрид?

— Обращайтесь по форме, молодой человек, — не оборачиваясь, предостерег ноздреватый.

— К черту форму, — ухмыльнулся Виктор. — Судья Годфрид, какого дьявола вы забыли в баре в день преступления? Следили за сыном? Вы же в курсе, что эти дебилы сами зацепили колдуна? И сколько еще вы планируете пытать его? Пока злость не иссякнет? Это не вернет ...

Шерхан ожидал чего угодно, вплоть до удара в челюсть. Но Томсэн просто остановился и тихо прошипел:

— Уберите его...

— Чего? — ощерился Шириханов, инстинктивно группируясь. Как оказалось, своевременно.

Одна из решеток, прикрывавших очередной мрачный лаз, бесшумно качнулась, пропуская троих верзил. Средний, не чинясь, ловко пнул борца в живот. А те, что оказались по бокам, проворно скрутили руки. Второй пинок пришелся Виктору по лицу.

Шерхан взбрыкнул, отплевываясь, но вывернуться из захвата сразу не удалось. А уже через пару секунд над ним сомкнулись низкие каменные своды, спина уткнулась в стену, а под дых снова прилетел сталью укрепленный башмак. Потом еще один, перекрывая дыхание.

Борца швырнули на неразличимый во мраке осклизлый пол. Прокляв свой неразумный выпад, он попробовал подняться. Руки слушались плохо. Под ребра снова прилетело. И Шерхан инстинктивно свернулся гусеницей, закрывая бока.

«Говорила мне мама, не шныряй в незнакомых местах...» — шальная мысль кололась и щипала адреналиновым безумием в кромешной тьме.

Борца методично избивали, безмолвно, профессионально, лишь деловито сопя. Тяжелые армейские сапоги стучали по почкам и хребту. Шириханов попытался разогнуться, чувствуя, как ломаются ребра, почти слыша хруст костей. От очередного пинка его таки развернуло. И следующий, закономерно, пришелся по лицу.

Виктора снова ухватили за волосы, поднимая. Шерхан зарычал, морщась от внезапной вспышки.

«Вот он, бл*дь, тоннель...»

Но в конце этого тоннеля маячила лишь невысокая фигура в черном. Шириханов почти не успел ее рассмотреть, но сразу понял, что это совсем не обещанный Евангелием апостол. И вновь получил точный пинок в лицо. Куда более прицельный, чем все предыдущие. Темные очки разлетелись вдребезги. Шерхан, сберегая чувствительность зрительных имплантов, не снял авиаторы даже в казематах, о чем теперь рассеянно пожалел.

«Говорила мне мама — не выпендривайся...» — помянул мужик не преуспевшую родительницу, осознав за жуткой болью треск в правой глазнице.

По лицу текло. И во рту скопилось соленое месиво, вязко выплескиваясь на подбородок с раскуроченных губ. Пинки редели. Свет пульсировал.

— Не следовало тебе, сын мой, сюда приходить, — проворковал сверху смутно знакомый голос. — Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь.

— «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся», — невнятно прохрипел Шерхан. Язык почти не слушался.

— Какое самомнение, — умилились наверху.

Борца снова вздернули за волосы, теперь поставив на колени. Воркующим оказался Годдрик Кацерман собственной персоной. Смутный из-за застилавшей глаза кровавой пелены, но узнаваемый. С сахарной улыбочкой и характерным прищуром.

Виктору опять заломили руки до треска в суставах, отчего он послушно ткнулся носом в пол, осознавая перелом.

«Отче наш, иже еси на небесах...» — прошипел, выплевывая красноту, Шерхан.

И снова получил под дых, да так, что кровь брызнула из глотки с воздухом. Почти как у искалеченного Эдвардса едва ли с полчаса тому назад. Кац удрученно что-то пробурчал, качая тщательно прилизанной башкой. Шириханов сам не понял, как умудрился разглядеть, но чертов преподобный потирал ладони. Совсем как муха или жук.

Виктора опять куда-то потащили под вывернутые руки. Переход не освещался. Заплетающиеся ноги больше волочились, а гулкое эхо молотком долбило и без того просверленную болью голову. Потому Шерхан как-то не сразу почувствовал под задницей стул. Видел борец очень плохо. Треснувшая оправа торчала ребрами, с правой стороны — кажется, прямо из глаза. Рук, закинутых за спинку, Виктор тоже не чувствовал. Он попробовал для начала осмотреться, хотя две низко подвешенные лампы в жестяных конусах больше слепили, чем освещали. Силуэты в черном неспеша приблизились.

— Итак, господин Шириханов... Виктор, — елейно протянул Кацерман. — Вы, я погляжу, не слишком дорожите собой... Смирение, сын мой, залог спасения души, — назидательно улыбнулся Судья, все потирая желтоватые ладони. — Вы, как человек и христианин, к тому же родом из Тринадцатой Параллели, должны это понимать. Оскорбление Святого Отца третьего ранга, понесшего такую жуткую, невосполнимую утрату — страшный грех. Непростительный грех, сын мой.

Виктор не ответил. Только сплюнул очередной осколок.

— Кто послал тебя сюда? Мы знаем, что дело не обошлось без богомерзких упырей...

— Долг, — хрипло обрубил Шерхан, прикрыв заплывший глаз.

— Что?

Видать, вышло тише, чем планировалось, да и язык едва ворочался. Виктор повторил.

— Упорство, достойное лучшего применения, — вздохнул Кац. — Виктор, мы все равно узнаем правду. Вы пришли сюда не как борец, а лишь как представитель какой-то выдуманной комиссии Группы. О каком долге может идти речь?

— О человеческом, — прохрипел борец, внезапно осознав, что терять уже особо нечего. — Вы просто кучка дегенератов, пытающих людей...

— Они не люди, — улыбнулся сладко Кацерман.

— Да пох*р, — ухмылка не слишком удалось, но гримаса и без того должна была выглядеть впечатляюще. Годдрик даже чуть посторонился. Бессмысленно мотающий патлатой головой борец безумно щерил разбитый рот, блестя кровавыми обломками зубов. — Вы — твари куда хуже. В кайф безнаказанно над пацаном глумиться было? А, Томсэн? Чокнутые мрази...

— Хватит! Отвечай на поставленный вопрос! — прикрикнул Кацерман и подал знак одному из амбалов за Викторовым плечом. От последовавшего удара Шерхан в который раз оказался на полу. — В человеческом теле столько уязвимых мест, —пощипывая вьющуюся бородку, сообщил Судья глубокомысленно. — На что ты уповаешь, смертный?

— Тебе какая нах*р разница? — невнятно осклабился борец.

Стимуляторы в крови притупляли боль до просто нестерпимой, сберегая Шириханова от шока. И все же сознание плыло.

— Чудно... Зачем покрывать кровососов? Еще и ценой собственной жизни...

— Какие, к х*рам, кровососы? — бронированный судейский амбал рывком усадил борца обратно на стул, заскрежетавший ножками по камням. Шерхан лишь мутно сплюнул вязкую кровавую слюну куда-то на колени. —Я просто вас, уродов, ненавижу.

Кац, усмехнувшись, собирался как-то прокомментировать это заявление, но Томсэн опередил его, внезапно вскинув сушеную ладонь:

— Подождите, Святой Отец, — Судья стоял чуть сбоку, вместе с неотлучным Ливенсгрофдтом. И смотрел мертвыми глазами, не мигая. — Вы позволите? Господин Шириханов, не торопитесь с выводами... и не бросайте громких слов. Вы пожалеете об их последствиях.

— Тебе что за печаль, садист е*аный? — говорить членораздельно было все труднее. Виктор судорожно кривил разодранное лицо. — Сыночку бы втирал про сожаления... А может, ты его тоже бил, что он такой паскудой вырос? Шлюх резал, да? — Шириханов ждал удара. И, рухнув мордой в пол, почти не удивился.

«Не удалось бы оскорбить», да как же. Годфрид Фауст Томсэн понятия не имел, кому сподобился наступить на хвост. Покинуть гостеприимные недра Церковного Суда Виктор уже не надеялся, а потому и миндальничать с патерами смысла не видел. Подстегиваемая болью ненависть придавала сил и красноречия. Того самого, собачьего. Eloquentia canina.

— Страшно, а? Правде в глаза смотреть... — в содранную щеку изнутри впивалось что-то острое. Возможно, осколок его же зуба. Шириханов вывернул шею. Громила на сей раз не спешил его поднимать, так что приходилось валяться в ногах у черных патеров с заломленными за спину руками. — Кого вы там воспитали...

— Закрой рот, падальщик, — фыркнул Кацерман. Лица вновь впавшего в прострацию Томсэна Шерхан не видел, но отчего-то очень хорошо представлял тени, сороконожками переползавшие по пергаментной коже. — Тебе ли трепаться о добродетелях? Ты сейчас подохнешь в куче собственных кишок...

— А что здесь происходит? — бесцветный голос поземкой проскользнул по стенам.

Кац обернулся:

— Отец Мартин?

Молодой Судья со странными глазами покаянно сложил руки на груди. Его кафтан был чуть длиннее и куда больше напоминал рясу. Виктор понял, что вот-вот потеряет сознание, когда в узких складках его одеяния разглядел заплясавшие болотными огнями звезды.

— О, я, кажется, не вовремя... — вежливость преподобного по-прежнему отдавала ядом. Тонко дозированным, но слишком очевидным.

— Мы ведем дознание, — Кацерман нетерпеливо дернул головой.

— Как странно. Мне померещилось, — продолжил Мартин «невинным» тоном, — что совсем недавно я встретил Отца Годфрида в компании представителя комиссии от ГПК-Статут...

Виктор фыркнул бы, если бы не пол, недвусмысленно подпиравший его разбитую физиономию.

— Он уже подследственный? Мне кажется, я видел именно этот... пуловер. Хотя теперь и не поймешь... — безэмоциональный, стылый треп молодого патера гипнотизировал.

Кацерман неприязненно дернул пухлыми плечами:

— Отец Мартин, работает Восемнадцатый отдел!

— О, а позвольте поприсутствовать? — совсем не впечатлился молодой Судья. — В целях повышения квалификации. Я всегда готов поучиться у старших коллег. Особенно, столь прославленных и благочестивых... Секулярных Каноников и добрых христиан...

Виктор все меньше улавливал смысл происходящего. Только три пары дорогих туфель, зависшие у самого его лица.

— Довольно, — голос Томсэна прозвучал неожиданно чисто против прежнего мертвенного треска. — Закончим на этом. Господин борец... — Шерхан вяло осклабился. — Синедрион окажет вам большую услугу и сделает вид, будто не заметил ваших хамства и наглости...

— Что? — возмутился обескураженный Кац.

Но Отец Годфрид не дал себя перебить:

— ...и пренебрежения Статута фактом передачи дела Эдвардса в ведомство Судей. Вы раз и навсегда прекратите эти противоправные попытки, а мы оставим вашу эскападу без внимания и каких-либо комментариев. Не создавайте себе проблем, Виктор. Ваши нечестивые покровители не станут вам помогать...

На этом Судьи, очевидно, собирались удалиться. Туфли развернулись. Но Томсэн все же добавил странным голосом. Если бы Шерхан не знал, кому он принадлежит, заподозрил бы сочувствие:

— Пустите вашу доблесть на более достойную стезю. Вы защищаете не тех...

— Что ж, ладно, — Кац наклонился над борцом, приподняв за волосы. — Живой?

Виктор не взялся бы что-то утверждать. Статутская химия в его крови уже пасовала под натиском свежих впечатлений.

— Замотайте его во что-нибудь, чтоб не сдох... — приказал Судья брезгливо. — И на воздух...

...собрав остатки воли, Шириханов слегка очухался в туманном сумраке, привычно подкрашенном сиреневым флуоресцентом. В запахе бензина и застоявшейся помойки. Руки не слушались. Какое чудо помогло борцу, неразборчиво матерясь, выудить мобильник, он и сам не понял. Славка взял сразу — ждал. И, не услышав ничего, кроме сдавленной брани, дал команду Вайлену пробивать местоположение.

А Виктор, поглядев в разбитые часы, вырубился прямо у мусорного бака, куда его зашвырнули исполнительные патерские мордовороты. Внезапно он нырнул носом в колени и провалился в черноту...

«Слоистый мрак охотился за светом

И в этой схватке вечно побеждал».

***

Ханна Адамс, накинув на плечи пропахший стерильностью белый халат, наблюдала из окна пляску цветных огней на магистрали.

Огромный голографический билборд в который раз взрывался распотрошенными соцветиями, повторяя рекламу нового эльфийского досугового центра. Слащавые остроухие андрогины прохаживались среди перламутровых цветов и томно улыбались. Летели лепестки и складки невесомого тюля. Картинка почти завораживала трепетным очарованием недостижимости, царства Фата-морганы. Сиды умело эксплуатировали стереотипы массового сознания о прижизненном рае в Нио-А-Эо и Островах Блаженных. Сладко пахнущие черемухой и ландышами невинные мечты.

Экран поблек. И лейтенант невольно прикусила терпкую от помады губу: на сей раз из цифровых недр выпорхнули не цветочные россыпи, а пламенеющая в сумраке драконья эмблема Статута. Ролики сочиняли тщательно, и эффект получался неплохой. Престиж организации стабильно рос. А «новые лица» — убеждали.

«ГАРАНТИЯ ТВОЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ»

«СОЗДАВАЯ ИСТОРИЮ»

«БЫТЬ ГЕРОЕМ ПРЯМО СЕЙЧАС»

Ханна отвернулась. Вид белозубо улыбающегося, беззаботно-нахального смертного действовал на нервы. Особенно после отчета мобильной группы, из-за которого упырица и оказалась здесь, на шестнадцатом этаже пропахшего синтетикой и кровью здания. Рыжая колдунья, оказывается, понимала подругу куда лучше, чем готова была признать. Ханна сердито тряхнула кудрями.

Погода не радовала. Врачи — тоже. Лейтенант со вздохом оглядела белесый коридор.

На кожаной банкетке у палаты, ссутулив могучие плечи, сидел русоволосый богатырь — почти шесть с половиной футов каленых мышц. В отличие от скуластого Шерхана, светлоглазый колдун напоминал былинного героя, принаряженного по современной моде персонажа каких-то славянских сказок умирающего Провала. Так представляли «русских» в далеком детстве Ханны, Бог знает сколько лет назад.

Борец, представившийся Всеславом, был в форме и легком шоке. Скомканный галстук торчал из кармана, воротник рубашки сбился и разъехался, открывая крупный нательный крест на шнурке с ладанкой и языческую гривну, лицензированную и полностью заряженную.

Зло обкусывая потрескавшиеся, сухие губы, сотрудник Статута смолил одну за другой тяжелые, горько пахнущие сигареты, вряд ли полностью легальные. На сердитые пинки медперсонала он реагировал вяло: божился, что больше не будет, и продолжал курить. Борцы привыкли к иным порядкам. Ханна знала, что «шприцу» в погонах колдун отвечал бы иначе.

Еще трое статутских увальней только что отправились на вызов. Русый Всеслав остался, мрачно супя густые светлые брови. Мисс Адамс снова вздохнула. Напарник Виктора предсказуемо игнорировал ее, как игнорировал сварливые воззвания сестер, угрозы докторов и замаячившего в конце коридора охранника.

Дверь палаты приоткрылась, выпуская невысокого, худощавого сапиенса в очках. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Он может говорить? — без предисловий уточнила Ханна, смерив окутанного стерильностью смертного холодным взглядом.

Растирая рыхлую переносицу под очками, доктор хмуро кивнул, стараясь не глядеть на упырицу:

— Челюсть повреждена. Пришлось ставить «маску». Я бы предпочел, чтобы пациента не тревожили хотя бы некоторое время. Первая помощь оказана, но его нужно подготовить к операции. А последствия передозировки стимуляторами...

— Я спросила лишь, может ли он говорить, — прервала его подданная, отвернувшись.

Доктор лишь устало вздохнул и предпочел ретироваться. Даже не пытаясь скрыть явной неприязни. Ксенофоб, презрительно подумала мисс Адамс, открывая дверь. И замерла в замешательстве. Так, что хмурый Всеслав, двинувший в палату следом, почти натолкнулся на упырицу.

Размазанная физиономия в штрихах хирургической оплетки против воли приковывала взгляд.

Борец невесело ухмыльнулся: «Доигрался, блин, с собственный хвостом, котяра. Морду капканом защемило».

Лейтенант сморгнула, досадливо оглянувшись на русого борца. Колдун скалился, как будто даже облегченно. И дурковатое выражение на суровом лице выглядело неуместно.

—

— Дамочка, — не оценил Всеслав, — вы, вообще, кто?

— Я вам не «дамочка», — молниеносно оскалилась упыриха. — И, если вы желаете своему товарищу добра, советую впредь слушать, что я говорю. Вон отсюда.

Изумленно вздернувший брови борец предпочел не спорить с клыкастой дрянью. Ханна почти слышала его мысли. Улавливала коннотации.

Виктор лежал на спине забинтованным хирургическим манекеном, заплывший левый глаз напоминал бурую щель, правый милосердно драпировала свежая перевязка. Покрывавшие физиономию гематомы перекроили портрет насмешника до неузнаваемости. Лейтенант Адамс, приметив у окна складной стул, поставила его у изголовья и села. Шерхан не отреагировал.

Ханна положила плоский матовый клатч на колени и подключила диктофон:

— Господин Шириханов, это лейтенант Адамс. Вы меня слышите? Вы можете отвечать?

— Да... — глухо мурлыкнулов ответ нечто похожее на человеческий голос.

— Вы... вы можете говорить?

— Вряд ли.

— Тогда... я буду задавать вопросы?

— Да...

Ханна предпочла уставиться в глянцевую, бесстрастно-белую стену. Можно было дать борцу пару дней оклематься, а докторам — привести одутловатое месиво в божеский вид. Но время поджимало. Да и не сама ли подданная пару часов назад говорила про травлю и дичь? Сапиенс остался жив. Этого было вполне достаточно.

— Скотт Эдвардс. Вам удалось его увидеть?

— Да.

— Выходит, экзекуции еще не было?

— Не было.

— Срок установлен?

— Нет.

— Вас... избили в Синедрионе?

— Хм...

— Прошу прощения, — лейтенант и сама не поняла, зачем это спросила. Просто посмотрела на синюшную кожу руки, видневшуюся через бинты, и ляпнула. — Простите, Виктор... вы...

— Боже, Ханна, — невнятно прохрипел борец. — Барышня кисейная... блин... лейтенант упырий. Соберитесь...

Вампирша усмехнулась. Что бы ни пели в Совете с трибун и кафедр Святые Отцы, как бы ни прославляли чудодейственные свойства «экзекуций», метод, кажется, не помогал. Во всяком случае, некоторые особо закоренелые, «погрязшие во зле», от избиений лишь стервенели.

— Итак, Скотт жив... а Судьи... — продолжила она прерывающимся голосом.

Шириханов протяжно застонал:

— Б*я, Ханна. Ближе диктофон. Сам все скажу.

Подданная терпеливо наклонилась и приблизила диктофон к разбитому рту Виктора.

— Скотт жив. Явно ненадолго. Его пытают. Изощренно. Но поддерживают жизнь. Пытает Томсэн. Папаша спятил с горя: не уследил за сыном, воспитал отморозка, да и того не сберег. Кац это покрывает. Побои под ретушью. Просто пытки, следствие окончено, приговор вынесен, — невнятная речь смертного делалась все тише. Борец откашлялся и помолчал какое-то время, собираясь с силами. — Синедрион подозревает Корону, что это вы меня послали. Но доказательств нет. Скотта держат в подвальных этажах. Там казематы... натуральные... Ад... с бесенятами... Скотта точно сожгут, но лишь когда Томсэну надоест его лупить. Оригиналы документов у Славы. Меня закрыли и будут следить. Все.

— Виктор...

— Я хочу спать, мисс Адамс.

***

Сперва Шерхан грешил на испорченное зрение и лошадиные дозы препаратов, но остолбеневший в дверях блондинчик в больничном халате поверх его — Шерхана — черного свитера, привидением не был. Картинка была настолько дикой, что борец почти вынырнул из-под анестетиков, уже который день сковывавших мозг ледяной коркой.

Шириханов лежал навзничь, широко раскинув забинтованные руки. Волосы рваной кляксой торчали сквозь повязки вокруг опухшего, лилового лица в каркасе «маски». Правый глаз закрывал мягкий хирургический тампон. Чересчур характерный. Как и фиксирующие спицы — краса и гордость местной челюстно-лицевой хирургии.

Сергей молча подошел к койке, чувствуя, как сводит мышцы, а в коленях и голове с издевательской неторопливостью формируется опасная, ватная легкость. Сестра угадала: Виктор не спал, вяло наблюдая за посетителем основательно подбитым левым глазом.

Воронцов, слишком ошарашенный, чтобы соображать, наклонился, едва касаясь похолодевшими пальцами края жесткой простыни. Пахло препаратами. Тонкие прозрачные трубки капельницы ртутно мерцали в комфортно приглушенном свете.

— У меня че, глюки? — неразборчиво прохрипел Виктор.

Серега проигнорировал вопрос, продолжая пялиться широко распахнутыми, перламутрово-серыми глазами в окантовке потемневших век. А потом, наклонившись еще ниже, мягко, едва ощутимо коснулся губами виска Шириханова.

— Точно, блин... от тя ж хр*н дождешься...

— Заткнись, — без выражения выдал Воронцов, все еще нависая над разбитым соседом. Вблизи выглядело совсем паршиво. «Things get damaged Things get broken». — Кретин... Как ты умудрился?..

— Слышь, блонди... — на большее сил и выдержки не хватило. Шириханов скривился. Приоткрытый глаз влажно заблестел.

Сергей, понятливо отодвигаясь, закусил угол рта. И осторожно погладил по сравнительно целому, вызывавшему наименьшие опасения плечу:

— Не надо, Вить. Я знаю, что ты самый крутой...

— Спасибо, — процедил тот не слишком благодарно. — Че... носить клерку нечего стало? Мой свитер нацепил...

— Прости. Я соскучился.

— Хэ-э? — ироничное удивление, иначе как голосом, Шириханов выразить не мог. Но и интонация вышла вялой.

Серега опустился на стул, не убирая бледной ухоженной ладони с плеча. Молча, будто в прострации. Эти остолопы все так паскудно столбенели под впечатлением. Один Всеслав умудрялся проницательно ржать и подтрунивать. Шерхан скрипнул бы челюстями, если бы осталось, чем скрипеть.

Соседа борец практически не видел, уткнувшись затуманенным взглядом в потолок. Только чувствовал пальцы на плече. Угол зрения непривычно сузился.

Из последних дней Шерхан помнил мало: несколько раз приходила на удивление впечатлительная упыриха со свитой телохранителей, приходил Славик с парнями, приходили от Полкана. И медперсонал — много, очень много, затянутых в белое, мрачных «шприцов»: местных, статутских и даже упырьих. Если б Шириханов не считал, что всех мертвецов, в худшем случае, забирает лично Азраил, а если повезет — приставленный ангел, принял бы эскулапов за инфернальных спекулянтов, барыжащих билетами в один конец.

Самой сложной оказалась операция на глазах: правый «модификат» как-то хитро треснул, повредив склеру и стекловидное тело. Левый сбился. Диагностировали потемнение покрытия из-за попавшей со слезной жидкостью грязи. Вкупе с ударом и осколками очков эффект получился убойным. Переломы и даже челюсть Виктора волновали меньше.

Статутская страховка покрывала швейные работы по сочленению головы с туловищем, не то что несколько ссадин. Но глаза стоили дорого. Очень дорого. Славка по доверенности подписал его на операцию. А Шириханов с ядовитой насмешливостью припоминал, как месяца три назад чудом оформил соответствующие документы по личному страхованию, проигнорировав позывы забить и спокойно пробухать премию. Страшно представить, как бы он теперь влип, не заткни тогда беспутное легкомыслие.

Слова Воронцова четырежды медленно провернулись в заторможенных наркозом мозгах, прежде чем Виктор придумал достойный ответ:

— Че, очко зачесалось, нлошник?

Серега, судя по звуку, усмехнулся.

Искореженный образ соседа, кольца крио-гипса и полосы «умной» спецперевязки производили тяжелое впечатление, но упрямая ожесточенность борца, отчаянно пытавшегося, потеряв физическое, сохранить хотя бы лицо метафорическое, была по-настоящему невыносима.

«Angels with silver wings Shouldn't know suffering I wish I could Take the pain for you».

А еще Сергей вдруг понял, насколько поразила Шерхана простая констатация его отношения. Да и сам факт визита.

— А ты успел меня чем-то заразить? — иронично улыбнулся Воронцов по традиции.

Виктор фыркнул. И парень рискнул осторожно коснуться спутанных волос над повязкой.

— Че это ты резко поголубел? — подозрительно прошипел борец, тщетно пытаясь приподнять голову. Разумеется, безуспешно.

Сергей мимоходом печально усмехнулся, перебирая пальцами жесткие пряди:

— Не так резко, как тебе когда-то хотелось, — непринужденный сарказм подействовал на Виктора умиротворяюще. —

Шириханов слегка успокоился, покаянно прикрыв заплывший глаз.

— Иди ты... — вяло огрызнулся он. — Я еще пожить хочу... без травм моральных...

— Серьезно? — деланно подивился Серега. — Тогда ты неплохо шифруешься...

Виктор сдавленно хмыкнул. Сидящий на дурацком больничном стуле в казенном, несгибаемо-стерильном, непререкаемо-белом халате, беззлобно язвящий Воронцов казался чрезвычайно спокойным, надежным и... своим. Шириханов с ледяным спокойствием принял это внезапное впечатление и проворно съязвил:

— А эт шоб нервы те пощекотать, блонди. Авось, припрешься и пожалеешь...

— Какие жертвы, — улыбнулся Серега тихо. — Мог просто попросить.

— Обойдешься...

— Дурак ты, Шириханов, — меланхолично, почти ласково вздохнул парень. — Охр*нительный... придурок.

— Всю ночь тут сидеть собрался? — сварливо уточнил борец, неожиданно остро ощущая легкие прикосновения к своим волосам.

— Если договорюсь, — пожал плечами Сергей. — Ты против?

— Если домогаться не будешь — валяй, — щедро разрешил Виктор, опосредованно осознав непредсказуемое и объективно не мотивированное удовлетворение. — Только мне «морфея» поставили. Ща вырубит.

— Знаешь, при всем уважении, твои бинты и спайки — не самое возбуждающее зрелище, — доверительно шепнул Воронцов где-то над ухом.

— А ты пофантазируй, — посоветовал Виктор, все глубже проваливаясь в слоистый сумрак.

— Обязательно, — приятный баритон плыл.

Шерхан вяло фыркнул, рассеянно моргая:

— Честно, Серый... рубит... звездец...

— Спи, — одобрил Серега. — Я схожу на пост, пообщаюсь с персоналом. Принесу документы из машины... все равно с собой брал... — и, подумав, какой это был дальновидный поступок, Воронцов поднялся на ноги.

— Возвращайся, Сереж, — вдруг пробормотал Шириханов тихо. В тени бугристой гематомы, опоясывавшей глазницу, мелькнул темный, пронзительный зрачок.

Разбитое лицо, в сущности, и имело общего с прежним портретом, что этот стремительный, проницательный, сверлящий взгляд. Сергей кивнул и быстро вышел. Уж слишком очевидны оказались впечатления. Omnis homo mendax.

Прислонившись спиной к косяку в коридоре, Воронцов мрачно усмехнулся в безответный, прошитый скобами астральных стабилизаторов и продолговатыми капсулами рециркуляторов потолок.

«Поголубел».

(др. греч. γοητεία «колдовство») средневековая магическая традиция вызывания демонов. В дальнейшем, трансформировавшись, дала название отдельному направлению взаимодействия с соответствующими сущностями.

В окопах атеистов не бывает. Англ.

Молитва Честно́му Кресту.

Пляска смерти. Аллегорический сюжет, один из вариантов европейской иконографии бренности бытия.

«Вера». Дельфин.

«Матерь Богов». Наутилус Помпилиус.

«Муравейник». Кино.

«Взвешен, измерен и признан недостойным». Слова, возникшие на стене во время пира вавилонского царя Валтасара. Предвещали гибель его царства. Книга пророка Даниила.

«День гнева». Судный день. Лат.

«Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого [рода], ненавидящих Меня» (Исход 20:5).

Точно: „В правилах хорошего тона предусмотрено все, даже как должен вести себя неверующий по отношению к Богу». Станислав Ежи Лец

«Сказание об аде и рае, или Расторжение брака». К.С.Льюис.

Ледяное озеро, девятый, последний круг ада.

«Мама, мы все сошли с ума». Кино.

«Незнакомые места». Сектор Газа.

Соломон (Екк. 1:18[3]).

Четвертая из Заповедей блаженства по Мф 5, 3-11.

Собачье красноречие (об острой и злой манере говорить). Лат.

«Божественная комедия», Данте.

«Все так легко разрушить, Все так легко сломать...». «Precious», Depeche Mode

«Ангелы с серебряными крыльями Не должны знать страданий. Как бы мне хотелось Взять вашу боль на себя». «Precious», Depeche Mode

Сленговое название. Синтезированный Ареопагом по заказу Статута препарат на основе морфия. Седация, анальгезия.