19.

Иван очень боялся этого вечера. Иногда ему даже казалось, что само ожидание фиаско и есть та самая страшная казнь, которую только можно придумать. «Ожидание смерти страшнее самой смерти», - вертелось у него в голове, и он готов был согласиться даже на гильотину, лишь бы только убрать эту чушь из своей головы.
Иван забыл только об одном: Андре видел подобные метания и сомнения далеко не впервые, и все терзания, крупными буквами написанные на лбу мужчины, неожиданностью для него не стали.
Но он умел скрывать свои чувства, светловолосый мальчик Кай. Он умел улыбаться, когда ему было невыносимо больно. Он умел оптимистично болтать о погоде, хотя хотел разреветься и спрятаться под одеяло. И сейчас, без труда рассмотрев панику, он «забивал эфир» совершенной чепухой: предлагал спуститься поужинать в ресторанчик при отеле, спрашивал, успеют ли они завтра в Эрмитаж, переживал о том, что Иван очень устал... самое паршивое, что оба они все понимали. Иван понимал, почему не умолкает парень, и сходил с ума от злости на самого себя; а Андре понимал, что Иван злится на его болтовню, но поделать с собой ничего не может, и прервать ее не может тоже. Оба они играли роли на пределе собственных возможностей и нервов: Андре играл в беспечность, Иван – в недогадливость.
Когда зазвонил Иванов мобильный, терпение у обоих было на исходе.
- Мама! – выдохнул Иван и с облегчением проорал в трубку: - Мамочка, привет!
Андре откинулся на спинку дивана, вытянул ноги на столик и закрыл глаза.
«Как же я устал, - снова подумал он, с усилием удерживая на лице улыбку, - я устал, устал, устал... Зачем все это? Зачем мы друг друга мучаем? Если общение больше похоже на пытку, то кому оно нужно, черт возьми? Кому и зачем? Как теперь откатить обратно, свести все на дружеские посиделки? Зачем он силится меня любить, если у него не получается? Упрямство? Но ведь не-по-лу-ча...»
- Андре, послушай!
Парень испуганно открыл глаза и повернулся к оживленно вскочившему Ивану: он, кажется, что-то пропустил, задумавшись.
- Моя мама приезжает завтра утром в Петербург. Понимаешь, малыш, моя мама!
- Да, это отлично, я очень за тебя рад, - не понимая, как реагировать, Андре тоже изобразил оживление, цинично про себя отфиксировав, насколько вовремя приезжает родительница, спасая своего сына от вечеров наедине со страшным насильником-Андре.
- Я хочу Вас познакомить, - Иван схватил Андре в охапку и закружил по комнате.
- За... зачем? Поставь... брось меня обратно! Ваня!
Иван, не обращая внимания на пыхтящего и цепляющегося за его шею Андре, вальсировал с ним по номеру, напевая на мотив какой-то песенки:
- Завтра, за-ааавтра, завтра! Моя мамочка познакомится с моим мальчиком! Мой мальчик понравится моей мамочке! За-ааавтра-завтра-за-аааавтра!
- Ваня!
- Ну что, что? – Иван остановился и, сияя, поудобнее перехватил висящего на нем парня, - Что?
- Может, твою маму надо сначала как-то... подготовить? И верни уже меня назад, я не люблю изображать медведя на березе...
- А мне нравится, когда ты изображаешь медведя, - Иван крутанулся еще разок и бережно опустил парня на диван, - ладно, ладно. Вот, кладу туда, откуда взял, все по-честному.
- Зачем тебе нас сразу знакомить? Может, ты все же... оставишь себе пути для отступления? – Андре усадил мужчину рядом с собой и прямо посмотрел в глаза, - может, будет лучше еще немного подумать?
- Мне не о чем думать. Я никогда еще и ни с кем так не хотел быть рядом, как с тобой. Я сдохну, если ты уйдешь. Понимаешь? Запомни, пожалуйста, а лучше даже запиши где-нибудь.
Андре вздохнул и откинулся на спинку дивана.
- Ну, что ж, значит, мне придется ждать, пока ты не уйдешь сам...
Иван окинул его взглядом, примерился, рывком подтащил парня к себе. Усадил на колени, обнял обеими руками, прижал, выдохнул куда-то в ямочку между ключицами.
- Я сдохну без тебя. И хватит уже изображать Нострадамуса. У тебя плохо получается.
- А что же мне изображать? Медведя на березе? – хмыкнул Андре, потеревшись носом об Иванову макушку, - Ваня, эй, прекрати меня целовать! Если ты не остановишься, я не гарантирую тебе сладкого ночного сна, и твоей маме с утра придется очень долго ждать на вокзале непутевого сына. Перестань!
- Только ради мамы, - Иван поудобнее перехватил парня и опрокинулся вместе с ним на спину, - но имей в виду, вырваться от меня тебе все равно не удастся.
- Слушай, да ты извращенец, - пробормотал Андре, повозившись и устроившись в его руках, - вот же доставляет тебе удовольствие меня тискать, как любимую плюшевую игрушку...
Иван в ответ погладил ладонью его щеку и легонько коснулся губами щеки.
- Я просто тебя всего люблю, глупый. И люблю всего тебя ощущать рядом. Какой же я извращенец?
«Еще какой, - про себя ответил Андре, - еще какой ты извращенец, Ванечка. Только извращенцы способны так долго и изощренно пытать своих жертв...»

...и все–таки Андре настоял на том, чтобы Иван один встречал свою мать на вокзале.
- Дай человеку возможность прийти в себя и обнять сына, - уговаривал он нахмурившегося Ивана, - не наскакивай на нее с разбегу с новостями. Лучше встретимся потом, раз уж ты хочешь...
- Да, я хочу, - упрямо бычился мужчина, - ты не понимаешь, но для меня это важно!
- Хорошо. Тогда веди свою маму...ну, например, в то кафе, где мы у Казанского пироги ели, помнишь?
И теперь, то и дело замедляя шаги, Андре подходил к этому самому кафе.
Разумеется, он оценил Ванин жест. Только, кажется, он понимал каким-то своим внутренним чутьем, зачем все это надо Ивану: тот просто пытался бороться, идти наперекор всему. Пытался доказать самому себе, с помощью Андре, что он может не просто плыть по течению, но и сражаться, решать что-то сам... нет, Андре не был против всей этой акции борьбы. Просто эти методы казались ему слишком... радикальными. Вот так, после недели знакомства – подвести к своей матери незнакомого парня и сказать: «знаешь, мама, я теперь гей, и я люблю вот это... непонятно, что – мальчика с лицом девочки» - это было не смело, а как-то... безрассудно. Внезапно. Этакий резкий «полицейский разворот» на шоссе своей судьбы, если уж прибегать к заезженным аллегориям.
К тому же, ему было немножко страшно: а что будет, если он не понравится Ивановой матери? Как поведет себя мужчина? Что сделает?
Уже немножко узнав Ивана, Андре предполагал, что это спровоцирует только раздрай и новые метания. И очень не хотел в этом участвовать...
Но он обещал – а значит, должен был. Да и не мог он бросить Ивана в его борьбе.
...увидев подходящего Андре, Иван засиял и вскочил. Парень смущенно поздоровался: мама Ивана, вопреки его ожиданиям, была достаточно молодой, элегантной женщиной, с густыми темными – как у Ивана! – волосами, собранными в низкий тяжелый пучок. У нее была внешность профессора, изысканные кольца на пальцах и безукоризненные манеры. Она изучала Андре с улыбкой, но без излишней теплоты – наверное, так смотрят на студентов преподаватели, знающие, что через год данный персонаж навсегда затеряется в их профессиональной памяти.
- Вот, мама, - Иван усадил парня за столик и сел с ним рядом, - я тебе рассказывал про Нью Йорк и показ. Все это было благодаря Андре.
- Элеонора Алексеевна, - дама изящным жестом подала Андре ручку, - очень приятно. Спасибо Вам, что дали Ивану такой шанс.
- Но это не самое главное, мама, - Иван торопился, словно бы боялся не успеть, растерять уверенность на полпути, - именно этого человека я очень люблю. И хотел тебя с ним познакомить. Это и есть - мой Андре.
- Твой?... – Элеонора Алексеевна медленно приподняла тонкие брови с таким мастерским недоумением, что Андре понял, в кого у Ивана актерский талант, - ТВОЙ Андре?...
- Да.
- Да, Вы не ослышались, я парень, - кивнул Андре и смущенно улыбнулся.
- Ванечка, но что же ты мне сразу не сказал?... что же теперь делать? Может быть, можно как-то... к психоаналитику?... может быть, тебе взять отпуск, отдохнуть, может быть, ты просто переутомился? – Элеонора Алексеевна встревожено потрогала опешившему Ивану лоб, демонстративно не глядя в сторону Андре, взяла сына за руку, заглянула в глаза – в общем, изобразила весь спектр эмоций, который принято называть «беспокойством о здоровье ребенка».
- Мама... ты о чем? Я здоров, со мной все хорошо.
- Но как же – здоров, как же – хорошо, мальчик? Разве бывает «хорошо» у человека, который ни с того, ни с сего... я даже не знаю, как это назвать... сходит с ума? Нет, я верю, верю, что это все пройдет, просто тебе нужно отдохнуть как следует, выпасть ненадолго из этого... - быстрый взгляд в сторону Андре, - ...порочного мира, с этими моделями, показами, всем этим безумным гламурным миром... боже мой, мальчик, зачем тебя туда понесло?.. кто тебя туда втянул?...
Элеонора Алексеевна нервно комкала салфетку, отыгрывая какую-то одной ей ведомую мизансцену.
Театральность вообще была, судя по всему, ее коньком: все, что она делала, она делала именно театрально, и по отношению к ней хотелось употреблять высокопарные слова: изрекла. Прошествовала. Откушала чаю... вот и сейчас она страдала весьма высокопарно: тщательно отрепетированный жест отчаяния, гордая посадка головы, взгляд сквозь очки, напыщенная интонация.
Когда она успела срежиссировать эту антрепризу, или это была чистой воды импровизация – Андре не знал, но ощущал он себя крайне неуютно: пьеса происходила вокруг него, а у него не было текста. Его забыли даже предупредить, какую роль он в этой пьесе исполняет: то ли злодея-искусителя, то ли невинной овечки. Впрочем, нет, роль невинной овечки Элеонорой Алексеевной явно отводилась ее сыну, который, точно так же, как и Андре, онемев, смотрел на разворачивающуюся драму.
- Мама, - наконец очнулся Иван, - мама, что ты такое говоришь?...
- Это ТЫ не понимаешь, что ты такое говоришь! – голос Элеоноры Алексеевны совершил красивую модуляцию, и будь Андре сейчас в театре – он бы искупал актера в овации, - Я ни за что не поверю, что ты, ты, мой разумный сын, спутался с... этими!... – презрительный жест кистью, абстрактный, но прекрасно читаемый, кого именно подразумевала мадам под «этими», - я никогда не понимала и не пойму .... ТАКИХ людей, и ты это знаешь, сын! И я знаю, что ты у меня – совершенно нормальный, это просто ты... дал себя втянуть, одурмать чем-то... ты просто запутался, попал в неподходящую компанию...
Андре надоело участвовать в этом трагифарсе, и он встал, мягко отодвинув стул.
- Всего хорошего, Элеонора Алексеевна. До свидания, Иван.
- Андре! Подожди.
Иван вскочил тоже. Он стоял перед парнем такой ошарашенный, такой сбитый с толку, что Андре стало его ужасно жаль. Но сидеть и слушать весь этот бред про нормальных и ненормальных людей, про неподобающую компанию и «психоаналитика» он точно не хотел.
- Ванечка, я ведь предупреждал тебя, - тихо сказал он и улыбнулся, - я же просил тебя не устраивать сюрпризов. Ну почему ты никогда не слушаешь меня, почему не веришь моему опыту?
- Андре... пожалуйста, прости. Прости меня, пожалуйста.
- Мне не за что тебя прощать, глупый, - парень легонько пожал Иванову руку.
- Как Вам не стыдно трогать моего сына в публичных местах! – зашипела Элеонора Алексеевна, и Иван не выдержал:
- Мама, прекрати нести чушь. Андре... послушай. Я сейчас отвезу мать и приеду. У нас сегодня съемка после обеда, но я заеду за тобой буквально через час, хорошо? Хорошо?
- Хорошо, - усмехнулся Андре и, не оборачиваясь, пошел к двери.
- Подожди, как это – через час, ты обещал со мной прогуляться по городу, - ударил ему в спину богатый начальственными интонациями голос, - выбирай, кто тебе дороже, родная мать – или этот...
Иванов баритон что-то зажурчал в ответ, но Андре, зажав руками уши, выбежал из кафе.

Когда через два часа Иван не появился и не позвонил, Андре отключил телефон и сбежал в Эрмитаж.

...Андре казалось, что он заблудился в Эрмитаже, и не мог оттуда выйти целую вечность.
Ему казалось, что дни сменяли недели, недели – месяцы, а он все брел и брел вперед по бесконечным роскошным залам, мимо картин, лепнин, барельефов, мимо золоченых рам, каминов, бархатных кресел, огороженных толстыми витыми шнурами с кистями... он останавливался в центре какой-нибудь пиршественной залы, поднимал голову к огромной люстре – и у него начинала кружиться голова, в глазах прыгали и двоились огоньки и лучики света, отраженные в золоте убранств...
«Конечно, он у Вас совершенно нормальный, Элеонора Алексеевна, - горько говорил Андре мысленно, топча залы, - Вы правы, Вы воспитали достойного сына, он не поддался на попытки его втянуть в этот ужасный, порочный мир гламурных геев-моделей, он устоял, можете им гордиться... можете гордиться своим сыном, который при любой ситуации встанет на Вашу сторону, и выберет Вас – из любых альтернатив... Вы хорошо воспитали своего сына, браво, браво...»
Ноги гудели и ныли, но Андре не мог остановиться – он все ходил, ходил, ходил, понимая, что ходит уже по кругу, натыкаясь на одни и те же статуи, на одни и те же лица на картинах, на одних и тех же бабушек-смотрительниц в вязаных шалях...
«Я сегодня же уеду отсюда, - наконец, пришла ему в голову спасительная мысль, - вернусь в отель, зарегистрирую билет на ближайший рейс, вызову такси... сколько можно издеваться надо мной? Сколько можно делать мне больно, сколько можно играть на моих чувствах? Если я не умею красиво страдать, это не значит, что я ничего не чувствую... я просто уеду. И мне плевать, что будет с Иваном, и его ролью, и его показом, и фотографиями – мне плевать, плевать, я не нанимался ему в няньки, я не готов тащить на себе его постоянные рефлексии, я для этого не гожусь, это непосильная для меня ноша... у него все – просто слова, пустые слова, за которыми ничего нет, одна словесная шелуха... я устал. Я уеду. Сегодня же уеду...» - а сам все шел, шел, шел вперед, и никак не мог остановиться.
Наконец, залы почти опустели, бабушки-смотрительницы принялись вежливо теснить редких оставшихся посетителей к дверям, и Андре понял – все, музей закрывается. Пришла пора возвращаться в отель... и делать то, что он задумал: спасаться бегством.
На улице было жемчужно-серо, хотя фонари уже горели.
«Ах да, скоро наступят белые ночи!» - как-то отстраненно подумал Андре, кутаясь в свою куртку. Он повернул с площади на Невский и медленно двинулся по правой стороне, стараясь не пропустить поворот на свою улицу. Несмотря на те две небольшие прогулки с Иваном, он так и не запомнил Петербург – помнил коней Клодта на мостике, помнил Казанский собор, помнил Спаса на крови, знал, что если идти по Невскому, то рано или поздно придешь к Эрмитажу – но вот ориентироваться так и не научился.
«Я так и не узнал Петербурга, - с грустью подумал он, - так и не увидел, как разводят мосты. Все, что я делал в этом городе – это сначала бездарно влюбился, а теперь испытываю тупую и глухую боль. Стоило ли ради этого приезжать сюда, тратить свой перерыв между показами, которого у меня не было уже года два? Поехал бы в Лос Анджелес, полежал бы на пляже Лонг Бич, надвинув на глаза соломенную шляпу и потягивая сок со льдом... вместо этого я хожу здесь, по этому неприютному северному городу, равнодушному ко мне, спокойному и неяркому, и совершенно не представляю, как теперь жить дальше... с этой измятой, пожеванной и выплюнутой душой. С данной мне – и тут же отобранной надеждой. С напоминанием, что я – моральный урод, ненормальный человек, который не имеет права любить, не имеет права хотеть счастья...»
Впереди мелькнул Исаакий – а значит, рядом с ним отель. Андре не ошибся, вспомнил и пришел правильно. Едва передвигая ноги, парень поднялся в свой номер, сбросил куртку, перешагнул через джинсы и включил воду в ванной. На столе в комнате лежал его отключенный телефон, и Андре долго стоял перед ним, не решаясь нажать на кнопку.
«Не хочу, - наконец решил он, - не хочу никого слышать и видеть. Меня нет. Я – вне зоны доступа. Я выключился».