5.

Странный он, этот русский, - думал Андре, медленно снимая сапоги, - выглядит настоящим мачо, этаким победителем, а на самом деле... все время чего-то смущается, боится, все время в какой-то внутренней борьбе. Что за раздрай? Зачем? И такая странная реакция на мое предложение поехать в Нью-Йорк... как будто не поверил. А потом испугался. Чего он боится? Того, что у него ничего не получится? Но какой смысл бояться, еще не попробовав свои силы? Заранее подписываться на провал? Глупо. Или, может, это я рассуждаю глупо? Он совсем другой, этот русский. Он мыслит по-другому. У него какие-то сомнения постоянные, он боится даже того, что ему хочется до меня дотронуться... Может быть, он влюбился? Ха, смешно. Ему двадцать пять лет, у него солидный опыт по части завоевания слабого пола, у него были совершенно циничные глаза, когда он говорил со своей бывшей пассией... Человек с такими циничными глазами не может так быстро влюбиться. Но как горели у него глаза, когда он меня поцеловал! Ох, черт, не думать про это, не думать... Надо держаться до конца. До какого конца? До финального. В финале ничего не будет, ничего. Будет только совместная работа и чашка кофе в баре напротив моего агентства раз в месяц. Надо настроиться на работу. Работа, работа, работа... что там у нас будет через два дня? Джерматти. Джерматти, Нью-Йорк...
Андре сложил вещи, постоял под теплым душем и нырнул под одеяло, привычно потирая вывихнутое недавно колено. Он поехал в Россию еще и потому, что хотел окончательно восстановиться – на недавней неделе моды в Пекине он неудачно подвернул ногу в жутко неудобных туфлях, и свалился с высоты собственных ста девяноста сантиметров плюс шестнадцатисантиметровый каблук. Два метра высоты, хаха. Хорошо еще, что это низвержение бога произошло на репетиции! Зная самого себя и свое неумение спокойно сидеть дома, Андре сознательно взял тайм-аут и напросился в провожатые к старине Дугласу.
За две недели в съемочном павильоне, когда Андре сидел рядом с режиссером и не предпринимал попыток активно двигаться (и уж, конечно, не носил обувь на каблуках), колено почти прошло, но стоило сегодня его напрячь длительной ходьбой – и пожалуйста, снова заныло. Не сильно, нет – но ощутимо, мешая уснуть. Слегка подергивало даже.
Андре, вздохнув, взял из вазы яблоко и потянулся к телефону. Листая свои собственные фотографии, сделанные Иваном, он снова и снова повторял себе: нет, я не ошибся в нем. Он умеет видеть и ракурсы, и свет, умеет все это преподать... да я скорее съем свою кепку, чем предположу, что он ничего не добьется в этой профессии!
Но, черт возьми, он так жутко не уверен в себе, надо как-то подбодрить его. Убедить в его собственных силах. Может быть, попросить его завтра взять с собой фотоаппарат? Живи он в Нью-Йорке, он легко вошел бы в десятку самых востребованных моделей – или фотографов. А он играет в каком-то второразрядном театре героев-любовников, массовку, роли без слов...
Андре сходил пару раз на спектакли театра, в котором играют Иван и еще пара занятых у Дугласа актеров. Иван выступал один раз в роли свидетеля в пьесе об убийстве, второй раз – в роли воина. Свидетель говорил пару фраз, а вот воин просто красиво ходил по сцене. Роль, которая не требовала от него использования его актерских данных и на 10% - обнаженный торс, галифе, сапоги, взгляд исподлобья. Полчаса на сцене в общей сложности. Ничего не скажешь, востребованный актер. Ради чего он сидит здесь? Почему не пытается попасть в другие театры, в кино, в модельный бизнес? А впрочем, он уже объяснял сегодня...
Андре устроился поудобнее, догрызая яблоко, и написал Ивану сообщение.

Сообщение пиликнуло, когда Иван докуривал третью сигарету подряд, бездумно глядя в телевизор. На экране по подиуму вышагивали тощие несимпатичные девицы в экстравагантных кусках материи, а Иван смотрел на все это пестрое мельтешение и ни на чем не мог сконцентрироваться.
Он привык засыпать под работающий телевизор – неяркое мерцание почему-то успокаивало, наводило сон.
Он никогда не смотрел фильмы. Особенно, современные. Может быть, оттого, что сам он работал в театре, в каждом «киношном» слове слышалась ему фальшь, движения выглядели деревянными и неестественными. Он прекрасно понимал своих коллег, театральных актеров, которые недолюбливали собратьев-актеров по цеху киношному. Те попадали на экраны окольными путями, минуя жесткую школу жизни в театре – и зачастую слова «вжиться в образ» или «простроить характер персонажа» для них были пустым звуком. Они умели только красиво встать, красиво сесть, произнести фразу для одного дубля, запомнить еще одну – и не затрудняли себя мыслями про цельность героя. Зачем? Ведь в конкретном дубле конкретного съемочного дня герой просто красиво дрался, напрягая мускулы. Или красиво бежал по эстакаде под дождем.
Взять и отыграть полный спектакль – с полной историей героя, со всеми его фразами, выстроить его характер, увидеть мельчайшие тонкости и детали образа – все это в кино было не нужно. Это могло работать только в театре, где актерам дают только один дубль за вечер. Один на всех. И на сцене прожить жизнь своего героя можно только один раз. Без возможности «сыграть заново», если что-то не вышло.
Иван был убежденным театральным актером. Да, в его репертуаре не было каких-то ярких, запоминающихся ролей и работ – так, пустяки, лица второго плана. Но он имел счастье работать на одной сцене с настоящими мастерами своего дела. И он видел, как они работают, как они живут и умирают вместе со своим героем, как они страдают, если что-то не понимают, не «видят» в характере, если не могут полностью раствориться на сцене... Иван изо всех сил учился у таких мастеров. И искренне расстраивался, когда видел на экране «халтуру».
Телевизор он включал только, чтобы найти канал «Discovery» и отвлечься от реалий своей собственной жизни.
Сейчас, пощелкав пультом, он наткнулся на Fashion-TV и застрял на нем, куря одну сигарету за другой и глядя на мелькающие картинки. Раньше ему все это было неинтересно, а сейчас стало казаться, что уже одно появление в его жизни волшебной феи-Андреа сделало его причастным к этому миру haute couture.
Иван не понимал этот мир, и чем больше смотрел – тем сильнее не понимал. Кусок тряпки, завязанный на поясе, назвали «модной тенденцией сезона». Невразумительный мешок с прорезями для головы и рук считался «высокой модой». Вышагивающие девицы казались сестрами-близнецами – изможденные, с голенастыми ногами, руками, больше похожими на веточки, и жирафьими шеями. Эти модели шли, некрасиво ссутулившись, размахивая руками и цепляя тощими коленками друг за друга. Эти модели Ивану совсем не нравились. Они были неинтересными, плоскими, пустыми, как чистый лист бумаги – что на нем нарисуешь, то он и показывает. Андре же был ни на кого из них не похож. Сейчас Иван совершенно искренне так думал, совершенно забыв, как сам называл Андре «собачкой Дугласа».
Сон почему-то не шел. Иван пил чай, грыз орешки, в сотый раз проверил инстаграм Андре, посмотрел на их с Андре фотографию, набирающую популярность среди поклонников парня, перелистал фотографии, сделанные днем... в голове было пусто и как-то тоскливо. Было ощущение похмелья – как бы весело и здорово ни было накануне, наутро все равно тошно и болит голова. А у Ивана сейчас болело что-то вроде души. Зудело, скреблось червячком, заставляло сожалеть и раскаиваться.
Какой же я идиот, думал Иван. Я потащил его на какую-то ненужную ему вечеринку, где на него набросились, как шакалы. Я говорил весь день какую-то чепуху, обижался, как красна девица, изображал недотрогу... даже не поблагодарил как следует за данный мне шанс! Неблагодарная, глупая свинья! И после этого я предполагал, что Андре со мной захочется общаться? Да он во мне увидел только хлюпика, слабака и тупицу!
И тут звякнуло сообщение. «Андре», высветилось на дисплее. Иван сглотнул, выронил сигарету на коврик, чертыхнулся, суетливо поднял, затушил в пепельнице, выронил телефон, поднял телефон... руки дрожали.
Да что со мной, испугался Иван, я так не вел себя даже в пятнадцать лет, когда мне ответила взаимностью первая красавица школы! А сейчас мне двадцать пять, и я начинаю ронять предметы от сообщения, посланного парнем?
«Спишь?»
Это одно слово почему-то наполнило душу таким головокружительным восторгом, что Иван даже подпрыгнул. Андре тоже не спит! И думает про него – иначе с чего бы ему писать сообщения?
«Нет. Не получается. А ты почему не спишь?».
Иван постарался ответить нейтрально, подавив желание тут же рассказать о том, что у него на душе и повиниться во всех грехах. Ответ показался ему до обидного деловым и сухим:
«Я думал о том, что будет завтра. Может, сходим в Эрмитаж?»
Иван посидел пару секунд с обиженным выражением лица, но тут же, вспомнив свои недавние раскаяния в глупом поведении и свинстве, взял себя в руки и ответил:
«Конечно, если ты хочешь».
«Но это мой максимум. На длинные дистанции я больше не ходок, колено болит».
«ОК. А что с твоим коленом?»
«Я упал на показе две недели назад, вывихнул»
«Почему же ты мне не сказал?»
«Зачем? Ты ничем не смог бы помочь»
«Да уж, я на редкость бесполезная личность». - Иван не сдержался и тут же себя за это осудил, но сообщение уже ушло. Ответ не приходил минуты три – Иван успел раскаяться в своей несдержанности и снова обругать себя истериком и идиотом. Но сообщение все же звякнуло.
«Упаднический дух в тебе силен! Как люди с такой внешностью могут иметь столько комплексов?»
«Внешность – это ерунда. Оболочка. На одной внешности далеко не уедешь»
«Ну, спасибо... ты такого высокого мнения о моей работе!»
Иван вскочил и забегал по комнате. Сегодня он ведет себя так, как не вел никогда в жизни. Он говорит глупости, делает глупости – и ухитряется обижать человека, на которого хотел произвести наилучшее впечатление. А вместо этого – ляпает, не подумав, глупые и пустые слова! Которые, разумеется, в глазах Андре переворачиваются ровно с ног на голову.
«Я не имел в виду твою работу! Знаешь, я никак не могу поймать нужную волну. Я говорю не то, делаю не то, и получается совсем не то, чего я хотел!»
Иван остановился, чтобы не начать расписывать все свои эмоции – и по поводу впечатления, которое он хотел бы производить, и по поводу сожаления о бездарно проведенном вечере... но Андре не любит слюнявых рефлексий. Андре – американец. Он не понимает творческих депрессий, метаний и переживаний...
Хотя... почему Иван отказывает ему в этом? Просто Андре не выставляет это напоказ. Держит глубоко внутри, как настоящий мужчина, не ведет себя, как нытик и хлюпик... Он, обладающий внешностью воздушной девушки, проявляет себя более мужчиной, чем Иван, со своими рельефными мышцами и щетиной.
«Почему? Что с тобой случилось?»
Сообщение было вовсе не таким, которое предполагал увидеть Иван. Он как раз думал о том, что Андре неинтересно его состояние – и вдруг такой вопрос... но главное, что Ваня не знал, как на него ответить. Он сам не понимал, что с ним случилось. И злился на самого себя.
«Я влюбился. И ничего не могу с собой поделать».
Ответа на это сообщение не было очень долго – ну, или так показалось Ивану, который застыл в ожидании.

Андре смотрел на это сообщение и думал, что делать. Дать мужчине зеленый свет? Но есть риск, что влюбленность окончится ровно в тот момент, когда Иван не мозгом, а своими ощущениями поймет, что Андре все-таки мужчина.
Влюбленность окончится, Иван сбежит, а Андре снова останется с разодранной в клочья надеждой на взаимность.
Сколько раз так было! Сколько раз мужчины искренне считали, что влюблены, что хотят быть вместе – и сбегали после первой совместной ночи... винить их Андре не мог. Как можно винить человека в его ориентации? Разве мужчина виноват, что его тело и разум хотят не мужчин, а женщин? Да боже мой, это нормально! Но это очень больно для человека, который заставил себя поверить, что его действительно любят. Его настоящего, а не подиумный образ в платьице.
Андре не хотел верить, всегда знал, что ошибется – но каждый раз маленькая надежда подтачивала уверенность в своей позиции. А вдруг? Вдруг вот сейчас – это тот самый человек, который действительно любит Андре? Вдруг он – не сбежит? Вдруг – именно этот останется?
Но – сбегали. Любили – глазами. Любили – ходить вместе в клубы, развлекаться, посещать показы. Общаться с Андре-звездой, Андре-моделью. Андре-человек, Андре-парень никому не был интересен. Так было каждый раз. Еще были геи, которые ненавидели ту самую девочку-модель. И Андре получал голый секс, секс как спортивное занятие. И то, и другое было каким-то располовиненным, картинка не складывалась целиком - а соединить две половинки в одно целое никак не получалось.
Конечно, Андре понимал, почему все это происходит. Никто не был виноват, что природой дана ему эта уникальная внешность. Прекрасная, восхитительная внешность, давшая ему возможность стать звездой, заниматься делом, которое он искренне любил. Он каждый день благодарил небеса за данное ему счастье быть таким, какой он есть. Он нравился самому себе такой, какой есть. Он был – единственный. Но единственный – это значит «одинокий»... вероятно, за полученную природную щедрость надо было расплачиваться. И расплачиваться именно так – одиночеством. Ну что ж... Андре был к этому готов, и за последние лет восемь успел привыкнуть к тому, что неизменно остается один. Цветы, бриллианты, яхты, виллы – все мужчины были готовы бросать к его ногам. Не могли они только воспринять его такого, каким он был на самом деле. Не девочкой. Нет, совсем не женский характер был у Андре, и вел он себя не по-женски, если не играл перед кем-то роль. А роль невозможно играть постоянно... поэтому мужчины сбегали, как только заканчивалась роль - и хотя по-прежнему пытались общаться с Андре-девочкой и бросать к ее ногам весь мир, Андре-мальчик им такой возможности не давал. Не хотел. Для него это было обидно...
Вот и Иван – из того же числа. Увидел девочку и влюбился. Точно такой же, как и все они – убежит, едва поймет, что совсем не девочка в его постели. Темпераментный и эмоциональный русский запросто может выскочить из-под одеяла сразу же, как озарение его настигнет. Как унизительно это будет для Андре... как оскорбительно и больно! А ведь он искренне хотел помочь Ивану в его карьере! После любовного фиаско это будет невозможно: Андре никогда не продолжал дружбы со своими сбежавшими женихами. Вежливо отвечал на звонки, здоровался при встрече, но – не больше. И если Иван сейчас займет почетное место в ряду сбежавших – Андре придется отказаться от своей мысли о друге-фотохудожнике. О друге-помощнике, друге-единомышленнике, с которым можно делать одно общее дело, обсуждать проблемы и не думать про бывшие неудачи интимного характера.
Таких друзей у Андре было много – именно друзей, хотя некоторые из них точно так же были влюблены в девочку-Андре, как и остальные. Но с ними ухитрялся Андре остаться просто друзьями – может, из-за того, что многие из них были геями, предпочитавшими грубую маскулинность, а часть имела постоянных девушек и даже жен – которые тоже, конечно, бегали к Андре на показы и считались его «подружками».
Он очень хотел перевести Ивана в эту категорию: мужчина ему нравился, и Андре искренне хотел бы видеть его как можно чаще. Каждый день. Просто видеть, испытывая эстетическое наслаждение. Ни на что другое Андре рассчитывать не мог, рассуждая рационально. А Иван мешал ему рационально мыслить своими поцелуями и разговорами про влюбленность.
Само собой разумеется, что нет никакого будущего у них, кроме как дружеского. Андре это знает благодаря своему опыту. А Иван пока – нет. Доказывать Ивану на деле, как он неправ – занятие глупое, которое принесет Андре опять одни страдания, а Ивану – разочарование в Андре. И друзьями после этого они быть уже не смогут. Точнее, Андре не сможет – такой у него характер. Терять Ивана-друга? Нет. Ни в коем случае. Снова поверить, что все вдруг получится? Смешно! Уж точно не со стопроцентным мужчиной Иваном, никогда в жизни не посмотревшим в сторону парней!
А поверить опять очень захотелось. Разум, конечно, побеждал пока – но ведь были поцелуи! Иванова страсть буквально с ног сшибала, хотя и старался Андре не показывать своей осведомленности в этом. Но не чувствовать было нельзя. И, как назло, Иван все время его провоцировал! Как недавно, стоя у двери в номер. Не повернись он и не зашагай к лифту еще пять секунд – дверь бы открылась, и Андре получил бы еще одно разочарование от сбежавшего возлюбленного. И потерял бы возможного друга.
Он был уже готов ставить эксперименты опять – разум на пару минут отключился, а тело кричало, что Иван - вот он, за дверью, и он тебя ждет, ждет, ну открой дверь, открой! Как вовремя Иван ушел... а сейчас ждет от него ответа. Сигнального маячка. Глупый, он не понимает, что природу не переделаешь... Но он был откровенен. Пожалуй, он заслужил ответной откровенности, хотя это и не в правилах Андре – выворачиваться наизнанку. Но Иван слишком нравится ему, чтобы издеваться... И он - тот самый эмоциональный и взрывоопасный материал, с которым лучше не шутить. Который может выдать совершенно непредсказуемую для Андре реакцию.
Хотел присовокупить к сообщению улыбочку – но не стал. Да и вообще, Андре не понимал этих русских...

«Я бы очень хотел, чтобы ты был геем. Но ты не гей. И с этим мы ничего не поделаем, как и с твоей влюбленностью».

Иван почти уснул сидя, пока ждал ответа. Видимо, Андре долго думал о том, что написать.
Иван, если отбросить романтическую пылкость, прекрасно его понимал. Он и сам сильно сомневался, пойдут ли его действия дальше поцелуев... естественно, зачем Андре подобные эксперименты? Это ведь его жизнь, в конце концов, зачем ее осложнять? Это Иван оказался перед лицом серьезной проблемы, и не понимает, что с ним происходит. А у Андре такой проблемы нет... он прекрасно знает, чего он хочет, а чего – нет. Он не находится на перепутье, как Иван, не томится вопросами, мог он влюбиться или нет. Он все прекрасно понимает. Интересно было бы поговорить с ним об этом... о том, что чувствуют мужчины, влюбляясь в себе подобных. Ведь мужчины одинаково доминантны, одинаково сильны – как, как один из них уступает другому? Уступает ли?

«Мне очень хочется с тобой поговорить...»
«О чем?»
«Обо всем. Просто – говорить. Я тебя совсем не понимаю, а хотел бы понимать».

Иван дописал – и стал собираться, не дожидаясь ответа. Ему было все равно, впустит его Андре или нет. Неважно. Он просто попробует. Посидит под дверью и уедет домой, если ничего не получится. В конце концов, Андре не обязан тоже хотеть болтать по ночам, но попробовать все же стоило бы...
Телефон молчал.
Иван выбежал на Конную, во дворах которой жил, на ходу запахивая куртку, и взмахнул рукой. Первый же попавшийся частник согласился подбросить его до отеля на Большой Морской. Иван запрыгнул на переднее сиденье, и остатки сомнений окончательно выветрились из его головы. Ну и пусть он не ответил мне, думал Иван. Я хочу всего лишь поговорить! Я не собираюсь набрасываться на него, не собираюсь провоцировать и чего-то от него ждать, я хочу просто по-го-во-рить. Так, как мы говорили с девушкой Андреа, до ее признания на кораблике – обо всем сразу. Без задних мыслей. Если он захочет – он впустит меня. Если не захочет – ну что ж, я не обижусь. По большому счету, можно ли обижаться на человека, который не захочет тратить свое время на пустопорожние разговоры по ночам? Он американец, ему чужда эстетика ночных кухонных посиделок за разговорами «по душам»...