Часть 3. Снова Петербург.

Когда приземлился их самолет, пошел дождь. Тягучий, унылый дождь, как это и бывает в Петербурге. Сам Петербург стал похож на призрак – такой же бестелесный, дымчато-серый, прозрачный, угрюмый и совсем не обнадеживающий.
Пока не присоединили к самолету «рукав», Иван смотрел в иллюминатор на этот беспросветный дождь, и готовился ко встрече с призраками. Призраками своей жизни «до Андре».
Если говорить совсем уж откровенно, Иван даже забыл на какое-то время, что придется возвращаться в Петербург. За те три дня, что он провел в Нью-Йорке, он совсем было уверился, что все изменилось – с ним самим, в нем самом, в его жизни, в его будущем. И вдруг – снова Петербург. Снова его черно-белое настоящее, снова те же караулящие в темноте третьих дворов привидения его безысходности.
Возможно, он преувеличивал. Возможно, он видел все в чересчур мрачном свете, но у него были на то свои причины. Длинные тени воспоминаний полезли изо всех щелей, хотя он даже еще не успел выйти из самолета – но это небо... Этот безрадостный дождь, который никогда не спутаешь ни с одним другим дождем...
Наконец, пассажиры потянулись к выходу. Иван до последнего медлил, и в итоге они с Андре вышли самыми последними. Ивану казалось, что он идет на эшафот, и он сам на себя разозлился за такое пораженческое, как любит говорить Андре, настроение. В конце концов, все изменилось теперь. Он попробовал на вкус Нью-Йорк, его фотографии понравились Джерматти, он даже приглашен на следующее дефиле в качестве модели. Он сам за эти три дня изменился. У него начинается какая-то другая жизнь. Наверняка, и здесь все изменилось. Он не собирается здесь оставаться, его дело – просто отработать эту неделю. Успеть отсняться в сериале, если получится, до дефиле. Всего неделя! Целая неделя...
Иван любил этот город какой-то обреченной и болезненной любовью: строгий, холодный, лаконичный, серый, идеальный в своей логичности и мраморности... Иван обожал его – но обожал так, как обожает наркоман свою дозу, как обожают то, что убивает. Город убивал Ивана, словно бы под коленки подсекал перед самым стартом. Попадая в него, Иван терял желание сражаться. За себя, за свою карьеру, за свое будущее, за свою любовь. Ему становилось все равно. Он был готов принимать все так, как есть, и не пытаться ничего изменить. Попадая в Петербург, Иван смирялся. Со всем сразу. В мгновение ока оказывался на лопатках, даже не пытаясь сопротивляться. Воздух тут, наверное, такой... потому, что даже еще видя города, не попав в него, Иван снова ощутил в себе это: а, пошло оно все... все надоело. Все – к черту. Будь как будет.
Андре держал его за руку, что-то говорил ему про разведение мостов, которое хотел бы увидеть, про Эрмитаж, в который, может быть, удастся все же в этот раз попасть - а Иван шагал рядом с ним и ощущал в себе глухую безысходность. Чем сильнее он не хотел смотреть на этот город, тем настойчивее город пытался пролезть в его настоящее. Почему? Почему этот город так действовал на него? Словно бы он вдохнул отравленный воздух – и начал агонизировать...
Дуглас прислал за ними машину, и они нырнули в ее теплое, сухое нутро. Иван по привычке уже приобнял парня, прислонив к себе спиной – и поймал на себе взгляд водителя из зеркальца заднего вида: как же он забыл, что он вернулся домой?... здесь ему либо придется отвыкать от таких жестов, либо привыкать к таким вот, откровенно изучающим и осуждающим взглядам: водитель по голосу и манерам безошибочно распознал в Андре парня, и теперь откровенно кривился.
Они ехали по мокрому Пулковскому шоссе, и из-за дождя казалось, что впереди у них нет ничего – она только серая, хмурая взвесь. Справа и слева начали появляться призраки города – указатели, какие-то коробки складов, невзрачные дома, торговые центры, затерявшиеся посреди широких безлюдных пространств и бесцветных от дождя деревьев...
Андре замолчал, словно проникся общим настроением утра. Майский Санкт-Петербург был совсем не похож на Нью-Йоркский май – ни небом, ни температурой, ни выражением лиц прохожих...
Начались районы панельных домов, одинаковых, прямоугольных, словно бы насквозь промокших и унылых. Иван смотрел по сторонам – а сам почему-то думал о том, что, наверное, в этом и есть самое главное счастье – жить где-то в уютном маленьком домике, со своим садом и калиточкой, растить детей, играть у крыльца с собакой, и знать, что завтра ничего не случится, что время будет идти неспешно и размеренно, дети вырастут, а сам ты постареешь, и со своей старенькой женой будешь неторопливо гулять по вечерам дорожками маленького, спокойного городка – под кленами, мимо мороженщика, мимо газетного магазинчика, булочной на углу... и не нужны никакие столицы, не нужна суета и огромность города, не нужны вот такие серые коробки среди асфальтовых дорожек под серым небом...
- А ты думал о каком-нибудь маленьком домике в маленьком городке? – вслух спросил Иван у парня, продолжая свой внутренний монолог.
- Конечно, - тут же ответил Андре, и Иван удивленно повернулся к нему, встретив спокойный дымчатый взгляд, - ты ведь про обычную жизнь, да? Домик, семья, собака...? Без перелетов, карьеры и беготни? – уточнил Андре, подбородком кивая на проносящиеся мимо пейзажи. Иван кивнул.
- Конечно, я думал об этом. И я хотел бы такого. Но не сейчас. Мы с тобой – я имею в виду, и ты, и я - еще не наигрались в свободу и творчество. Хочется носиться по миру, узнавать новые страны и города, выражать себя как-то, заниматься какими-то новыми интересными проектами, тратить силы... да, наверное, вот правильное слово: пока хочется тратить себя. А когда придет пора накапливать – я хотел бы встретить старость в маленьком домике с лужайкой. Сидеть у камина. Тихо и долго беседовать вечерами, вспоминая прожитые впечатления. И еще я хотел бы маленькую ферму. Может быть, лошадку. Корову. Я умею доить корову, представляешь? И курочек еще. И выращивать на грядке салат. Да, наверное, так.
- Ты прав... Я именно об этом. Когда-нибудь будет и домик, и камин, и подрастающие внуки... ты хочешь детей? – необдуманно спросил Иван – и тут же пожалел об этом, увидев, как болезненно дернулся парень, - Извини.
– Все ОК, – ответил Андре, напряженно глядя в окно.
- Я дурак, - признался Иван, подсовывая ладонь под руку парня, лежащую на сумке.
- Да нет, все нормально. Я давно привык, что я для тебя девушка. Мы почти приехали – я узнаю типичный Петербург.
Иван тоже посмотрел в окно, и внутри него начал разрастаться странный комок – словно бы боль вспыхивала пополам с радостью. Он узнавал дома Московского проспекта, узнавал повороты улиц, узнавал вывески, и ему хотелось одновременно и рыдать, и смеяться. Это был его город... И теперь в этом городе он был не один.
Вдоль спины продрал мороз: сможет ли он? Здесь, в Петербурге, ему будет еще сложнее, ведь все вокруг станут смотреть на него примерно так же, как сам он еще несколько дней назад смотрел на выходящего из отеля Алексея – с непониманием и изумлением. Помнится, он даже выдал нечто вроде «а ведь казался нормальным парнем»... теперь так будут говорить про него самого. Хватит ли у него смелости, чтобы выдержать?
В их театрально-киношной среде, разумеется, всегда было много геев. С ними совершенно нормально общались, но всегда – всегда! – хоть кто-то, да считал своим долгом отпустить вслед какую-нибудь скользкую шуточку. Невинную, да, но неприятную. Пальцем не показывали – но между собой подшучивали.
Сейчас Иван вспоминал это все – и у него кровь приливала к щекам: он ведь тоже раньше был в числе таких вот... подначивающих. Дружа с тем же Вадиком, общаясь в его компании, он даже не задумывался, отпуская шуточки на тему «Чайковский, Меркьюри, Элтон Джон... вы все еще хотите отдать ребенка в музыкальную школу?» Компания вежливо смеялась, но только теперь Иван вдруг задумался – смеялась ли? Было ли им весело? Или они просто терпели его, как терпят воспитанные люди чавкающих за столом?
Стало нестерпимо стыдно. Стыдно – и немного страшно. Ивану подумалось, что, окажись он объектом такого вот... постоянного внимания шутников, выдержал бы он недолго. Хотя, в общем-то, мог ли бы он что-то изменить, и в самом деле окажись он на их месте?
Машина, наконец, пробралась к центру, и остановилась у все того же отеля, на Большой Морской.
- Я не выписывался из своего номера, - Андре потянул Ивана за руку, - пойдем? Или... ты хочешь поехать домой прямо сейчас?
Угадать по выражению глаз парня, что он хотел бы услышать в ответ, было невозможно – Иван давно уже понял, что прозрачные глаза ничего ему не подскажут.
- Я бы напросился на кофе, - нерешительно сказал он, и по мелькнувшей улыбке понял, что угадал. Да уж, его поведение трудно назвать безупречным: неудивительно, что Андре так и перестал в нем сомневаться.
Краем глаза, вылезая из машины вслед за парнем, Иван увидел презрительный взгляд водителя, и про себя зло подумал: да иди ты к черту! Мне плевать, что ты там про себя подумал, и как меня назвал!

... Иван сам себя не понимал. Он бы не смог объяснить, как такое возможно: он без ума влюблен в Андре. Он готов на все, лишь бы не потерять его. Лишь бы все время видеть его. Но при этом... при этом ничего, выходящего за рамки поцелуев, он не хотел. Не-хо-тел...
Это мучило его. Он ощущал себя больным, обзывал себя импотентом и идиотом, и злился, не в состоянии что-то изменить в своей голове.
«Ладно, если бы я категорически не признавал отношения с парнями – это было бы понятно, - терзался он, - было бы объяснимо, почему я не могу себя заставить думать про секс. Но я же сам этого хочу! Я готов всему миру заявить, что я люблю этого парня, при всех сделать ему предложение, и тащить под венец. Мне с ним настолько хорошо, что я даже думать боюсь о том, что потеряю его. Нет. Нет, это совершенно необъяснимо... почему я словно на стену натыкаюсь, когда вспоминаю свою первую попытку? И тогда наткнулся, и сейчас... как будто с размаху лбом – хлоп! И темнота. А если он это заметит? На мое счастье, пока еще не было вечера наедине после всех моих слов про любовь. Сначала он на меня обижался, вчера мы улетели в Россию. Что будет сегодня? Сделать вид, что я смертельно устал после перелета, и уехать на ночь домой? Но черт побери, я НЕ ХОЧУ домой, я хочу сидеть с ним рядом, обнимать его хочу, дышать его запахом, целовать его хочу... попробовать еще раз? Но я почти наверняка знаю, что ничего не получится. Потому, что у меня уже сейчас в голове ничего не получается. Господи, как стыдно, как страшно опять его обидеть, как непонятно... что со мной?»


Что уж наобещал Андре Дугласу, объясняя необходимость через неделю снова уезжать, Иван не знал. Он, попав на площадку, был моментально введен в съемочный график: ему сунули в руки подправленный сценарий, усадили на грим, вкратце объяснили, какие сюжетные изменения произошли за время его отсутствия, и приказали быть немного менее агрессивным, ибо его героя решили не делать главным злодеем.
Снимали в павильоне Ленфильма, на «зеленке» - зеленом фоне, который потом с помощью компьютерной графики станет оживленной летней площадью со взрывающимися машинами и рушащимися стенами домов. Иванов герой должен был следить за главным героем, подслушивать его разговор с героиней, злиться (крупный план, наезд камеры – Ивановы сузившиеся глаза и поджатые губы) и закладывать бомбу под днище автомобиля героя. Роль угла дома, из-за которого следил Иван, играл деревянный скелет коробки, и Иван старательно таился со зловещим лицом, параллельно пытаясь не засадить себе занозы и не свалить к черту всю конструкцию.
- Стоп! – надрывался СеменСергеич в мегафон, - куда вы поперлись, вы же с фона ушли! Еще раз! Леша, вон твоя черта! Не выходи за нее, сколько раз тебе повторять! Какого хрена уволокли машину? Оставьте машину в кадре, пусть он на нее опирается! Ваня! Ваня, не надо делать мечтательное лицо, ты не про героиню думаешь, а про взрыв! Еще раз! Внимание! Поехали!
- Дубль три, сцена триста девяносто восемь, часть два, - промямлила помощница с хлопушкой, и снова Иван затаился, аккуратно опираясь о деревянный кусок декорации.
- Стоп! Твою мать, Ваня! Ваня, у тебя крупный план, что ты эту доску двумя пальцами держишь? Это каменный дом, твою мать, каменный дом, а не дохлая крыса!
- Занозы, Семен Сергеич, - оправдался Иван, отряхивая руки.
- Перчатки! Наденьте на него перчатки! Есть перчатки? Найдите костюмера и возьмите у него, мать его, перчатки! Алена, где костюмер?

После съемок Семен Сергеич подошел к Ивану, который поспешно собирал свои вещи, поглядывая на ждущего его Андре.
- Ваня... кхм. Тут, понимаешь, до меня дошли слухи... кхм... что ты опять собираешься...
- Да, все верно, - Иван ощутил себя невероятно неловко, словно обманул чьи-то ожидания в себе, или не оправдал доверие.
- Тут сам Дуглас за тебя хлопотал, кхм... ты мне вот что скажи... это правда?
- Что именно? – не понял Иван, распрямляясь.
- Ну, что ты вроде как с этой его собачкой теперь... увеселителем работаешь?
Иван побелел от злости.
- Кем-кем?
- Ты не бесись, не бесись, - Семен Сергеич подхватил мужчину под локоток и отвел в сторонку, - просто сам знаешь... где-то кто-то видел, слышал... что вроде как ты с этой моделькой амуры закрутил... а тут она тебя в Америку за собой потащила, а теперь и обратно за тобой приволоклась... не, ты не подумай, мне все равно как-то, просто ты ж понимаешь, собаки лают, ветер носит... народец наш любит интервью давать, особенно, в качестве рекламы проектов, в которых сами снимаются - того и гляди, начнут интриги разводить про интернациональные романы на площадке... ты смотри уж, поосторожнее...
- Что именно поосторожнее? – уточнил Иван, закипая.
- Да то! Что ты, как маленький! Если тебе нужна желтопресная реклама – ради бога! А не нужна – так и поостерегись, не светись особо в ее компании...
- Не «ее», а «его», - из-за Ивановой спины прозвучал низкий блюзовый голос, и Андре собственной персоной, без кепки и очков, появился рядом с мужчиной. Иван обернулся, удивленно вскинув брови, и Андре ему улыбнулся, - все в порядке, я поговорил с Дугласом. Он разрешил.
Семен Сергеич ошарашенно приоткрыл рот.
- Так это что... мужик, что ли? И по-русски понимает? Ух, ё... Миль пардон тогда. А я-то думаю, что это Дуглас так боится...
- Вы неверно думаете, Дугласу нечего бояться собственного сына, - Андре ослепительно улыбнулся, - просто он не любит выставлять напоказ особенности своей семейной жизни. Которые, в общем-то, никого не касаются, кроме его – и его супруги.
На СеменСергеича было жалко смотреть – если бы сейчас снималась последняя сцена из спектакля «Ревизор», он как нельзя лучше смог бы исполнить роль судьи Ляпкина-Тяпкина, «... с растопыренными руками, присевший почти до земли и сделавший движенье губами, как бы хотел посвистать или произнесть: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» (Гоголь Н.В).
«Застыл голубчик наш, СеменСергеич, - подумалось Ивану,- застали его врасплох... А ведь это он сам, поди, и сливает всю эту информацию газетам да сплетникам, от него все это начало берет – а строит из себя невинность...»
- Так почему мне не светиться-то, СеменСергеич? – с каким-то тайным злорадством громко переспросил Иван, приобнимая за плечо рядом стоящего парня, - Я разве не взрослый человек, и не вправе сам распоряжаться своей личной жизнью?
- Ли...личной жизнью? – лицо второго режиссера стало немножко сероватым, и Иван даже пожалел о своей реплике – не случилось бы инфаркта у товарища, всю жизнь потом мучиться виной да раскаянием.
- Да что Вы, СеменСергеич, так разволновались-то, в самом деле. Не испорчу я Вам рейтинги, и рекламу не сорву своим американским вояжем, не переживайте...
- Наоборот, Дуглас считает полезным упомянуть, что у него в фильме снимается ведущая модель Джерматти, - ввернул Андре, наблюдающий за сценой немножко свысока: нет, не высокомерно, просто равнодушно и отстраненно, словно его все это не касалось совершенно.
Иван понял, что его царапает на протяжении всего этого разговора: резкий диссонанс. Как «вклейка» в видео: идет ровная черно-белая история, допустим, про колхоз пятидесятых: Доронина, Самойлов, Федосова. И вдруг – резко, без предупреждения и перехода – цветные кадры из «Аватара», с полетом на Турук Макто. И – снова деревня, коровы, пасторальные картины... Андре словно стал для него этой «вклейкой» в его черно-белую жизнь. Раньше, во времени «ДО Андре», подобный разговор был бы для него нормален и обычен: пошептаться в уголке, перекинуться парой сплетен, хохотнуть, обсудить парочку коллег, принять совет «не светиться», поблагодарить за участие, и так далее, и тому подобное. А теперь... обычные шутки не получались, легкая трепотня не выходила, разговор по душам не клеился, и вообще, все это как будто был уже другой мир. Чужой. И даже оскорбительный.
Передернув плечами, Иван помахал молчащему СеменСергеичу рукой, и потянул Андре к выходу. Тот без сомнений пошел за ним, словно больше уже не сомневался, куда он идет и зачем. К выходу – так к выходу. Он просто шел, держа мужчину за руку, и эта рука для Ивана значила больше, чем все сказанные ему в жизни слова поддержки, вместе взятые.
Садясь в такси, они услышали вслед негромкий свист и смешки: актерская братия, снимающаяся в сериале, выйдя из павильона, остановилась покурить и потрепаться на ступеньках, как всегда; и теперь актерам действительно было, что обсудить.