𝙸𝙸

На берегу озера, на котором мы когда-то сидели и устраивали пикники, теперь лежали белые гвоздики. Они такие же чистые, как и снег, печальные, как и он, мой папа. Сейчас ты где-то один в другом мире, только скажи где, и моя нога шагнет туда, в неизведанное.

Но я все еще чувствую тебя. Передо мной проносятся картинки детства, и вот уже лес преобразился на глазах. Он все такой же лимонный и цветущий. Наверно, пробую медовые фантазии в последний раз. Печаль мне разрывает сердце...

Как губка, впитываю золотистый свет и бодрый ветер. И уже тонкий, медленно добравшийся до носа влажный запах, оседает в легких. Но эйфория мигом прерывается, когда я ощущаю руку на своем плече. Она же против моей воли возвращает меня из мира фантазийного в реальный и бездушный.

Никто не знал, что это будет наш последний ужин. Ты не вернешься на работу, а ведь совсем недавно мы радовались твоим заслугам, премии... Если бы я только рассказал тебе все то, что произошло со мной за еловыми кустами, все приняло бы другой оборот. Ты ни в коем случае не пришел бы в лес в тот самый день, а вместо этого мы посетили бы участок. Сейчас я не стоял бы с мамой у твоих гвоздик...

Душитель сделал все, чтобы я мог предостеречь тебя от смерти, но даже так единственная возможность была упущена.

Мы шли домой и все по-прежнему молчали. Если бы ты знала, мама, что творится в моей голове. Собственный голос продолжает винить и ругать мои же поступки, я больше не в силах совладать с ним. А ворота, провожающие в город, почти настигли нас. Пора сказать этому лесу прощальные слова, но ничего не находится, кроме: «Пока, несчастный питомник». Помимо радостных, здесь произошли и печальные эпизоды, которые гораздо превышали на весах. И все благодаря мучениям, что в этом месте я выстрадал.

— Бомгю, так и не объяснишь мне, что за пятна на шее?

Я не могу просто так взять и вывалить ей акт моих страданий. Рот не шевелится сказать, что прямо здесь, в лесу, меня чуть не убили. И я мог покинуть этот мир раньше отца, если бы только она вовремя не вмешалась.

— Я не знаю, — таков был мой ответ.

— Если они станут темнее, пойдем в больницу. Если у тебя что-то болит, не молчи. Если ты чувствуешь себя плохо, говори, — излагала она, стараясь подавить дерганный голос.

— Хорошо, — больше я не смел возражать.

Когда мы вернулись домой в целости и сохранности, я был опустошен. Плакал весь вечер и кое-как уснул с забитым носом. Пришлось помучиться с ним, из-за чего я вновь испытал удушье, тот леденящий спазм в спине и видел руки, лишенные крови. Я лихорадочно вцеплялся в горло и стряхивал с себя дух юноши (если бы это помогло). Это порочный круг. Я сдался. Мои иссохшие глаза ослабли, и канул я во тьму, в которой уловил плач матери.

Прости... Но я, наверно, никогда не расскажу тебе об этом.

Моя мама после смерти отца потеряла всю палитру эмоций. В последний раз я видел ее ямочки тем утром, когда думал, что отправлюсь в участок после школы.

Тогда мы проводили отца в его последний путь.

Я лишь вообразил то утро и ничего уже не видел перед глазами. Все завертелось в мутную воронку. И стоило моргнуть, как по моим щекам прокладывался путь из двух дорожек. И только руки заглушают плач, готовый вырваться наружу. Вот уже четвертый день я пропускаю школу. Не знаю, когда вернусь туда.

«А ведь все можно было исправить!» — повторяю я день изо дня.

В такие дни меня отвлекала готовка еды для нас с мамой. Никакая боль не сравнится с потерей близкого человека, и, я понимал, что отныне ее улыбка будет редким явлением в моей жизни. И отчего-то мы стали избегать зрительного контакта. Это была мимолетная секунда, и она отводила взгляд куда-то в пол, точно обиженный ребенок, но в голове он что-то замышлял.

Я продолжал молиться, чтобы мы справились с этой болью, чтобы наше настоящее разложилось по гладким полочкам...

Чего уж томиться?! Все не стало как прежде!

Я все еще помню отчетливо тот тихий и солнечный день, когда вернулся в школу. Мои друзья уже знали, какова была причина моего отсутствия, потому и не стали задавать лишние вопросы. Взамен я получил слова поддержки. И это то, что мне было необходимо. У мамы попросту не хватало энергии ни на что. Со своей же стороны я не знал, как подбодрить ее, как облегчить ее страдания, кроме готовки, уборки и похода в магазин. В школе, в круговороте бесконечных уроков и одноклассников, было гораздо легче перенести траур. Слезы высохли и больше не появлялись.

В тот самый день после окончания уроков я не нашел сил присоединиться к парням. Они играли в футбол, а я просто наблюдал издалека. И прошло каких-то полчаса, пока мне не вздумалось уйти.

— Я пойду домой, есть дела.

— В следующий раз сыграем вместе? — спросил Кан Тэхен — мой сосед по парте.

— Да... — я посмотрел за его спину и увидел двух парней, что сидят позади нас с Тэхеном. Это были братья Субин и Кай. Они бежали к нам с непонимающими лицами, — было бы неплохо в следующий раз сыграть с вами, чуваки, — добавил я напоследок.

— Бомгю уходит, у него появились дела, — сказал брюнет.

— А-а, — протянул кареглазый дуэт.

Мы все обменялись нашим братским жестом: удар кулаком об кулак, и в довершение этому друзья постучали меня по плечу. На этом наши пути разошлись. Мне крупно повезло с ними. Я знал их, как не знал никто из одноклассников.

Тэхена привыкли видеть лидером класса, разговорчивым и толковым парнем, что мастерски мог заболтать учителя, и урок пролетал с быстротой молнии. Все девочки без ума от брюнета, ведь он в дополнение к блестящему уму еще и спортивный шкет, нападающий в команде по школьному футболу. 

Но никто даже не предполагает, что у него есть страх мяча из-за детской травмы. Однажды Тэхена поставили на ворота и ему так сильно прилетело в лицо, что его нос сломался. Травма, а затем больница, операция в 8 лет — оставили леденящий душу отпечаток, который проявлялся каждый раз, когда Тэхен выходил на поле. Он в такой же мере страшился воды, бабочек и глотать витамины, так как, по его словам, они всегда застревали в горле.

Братья Кай и Субин отличались своим высоким ростом метр 85 и необычными прическами. Субин любил красить волосы в пепельно-фиолетовый, а Кай в мятный цвет. Некоторые девочки дали им прозвище «мороженки». В команде по футболу те занимали позицию фланговые защитники. 

С виду они кажутся веселыми братьями, у которых добродушные родители, но это далеко не так. Их папа давно ушел из семьи к другой женщине. Я начал дружить с парнями еще в начальных классах и всегда мечтал, что у меня появится брат, как Тэхен, Субин или Кай. Но теперь в этом не было необходимости, ведь у меня отныне целых три брата. 

По дороге домой я заскочил в супермаркет и купил продукты для карри. Переступив порог дома, я ощутил мертвую тишину, такую, что никогда еще не испытывал. Страх накатил студеной жидкостью в пояснице. В душе я прекрасно понимал, что мама дома, эта мысль и успокоила без того дикий пульс, но тишина, как и прежде, давила на виски.

Я оставил пакет на тумбе, для начала зашел в свою комнату и переоделся. А как вернулся на кухню, то приступил к готовке немедленно. Тревожить маму не стал, пусть отдыхает до ужина. Мое карри было готово через полчаса и мне оставалось только позвать соню к столу, как раньше это делала она. А теперь роли поменялись.

Странно, что дверь приоткрыта, подумал я. До этого она всегда была плотно закрыта, но почему-то не в этот раз, не в этот солнечный, теплый... ужасный день!

— М-мама...

Ее тело на кровати, а ноги свисали до пола, пена изо рта и открытые веки — это тот самый силуэт, что навсегда отпечатался в сознании: в зрелом, но израненном, в навечно травмированном под корень здравого рассудка. Я подошел к бездыханному телу и трем пачкам таблеток, уничтоженные под чистую без воды.

— Мама! — я свалился на пол от испуга.

Сначала папа... а через неделю мама...

В тот вечер я позвонил своей тете и попросил ее приехать. Я не знал, что делать... Больно смотреть на человека, что подарил тебе жизнь, а теперь он исчез, забрав с собой и смысл жить. В панике я побежал на крыльцо, сел на корточки и, закрывая голову, прогонял силуэт перед глазами. Не знаю, сколько прошло времени до того момента, как женская рука дотронулась плеча.

— Ма... — оговорился я, — ... а, тетя.

— Что случилось? Почему ты здесь сидишь? — спросила она обеспокоенно.

Я показал на дом не в силах говорить.

— Что-то в доме? — Джису посмотрела на дверь, а потом на меня.

В моем взгляде она уловила тихую панику и уже в следующую минуту молчаливо вошла в дом. Через какое-то время тетя появилась на крыльце и задала мне судорожный вопрос:

— Когда это произошло?

— Пока я был в школе... — выдавил я. — Сегодня.

Она позвонила в 119. Ее следующие слова я безошибочно запомнил и уже никогда не забывал: «Моя сестра покончила с собой».

Какая сестра? Я не знаю никакой сестры! Моя мама должна скоро вернуться с работы...

Я продолжал сидеть на крыльце и мысленно бредить, пока мимо меня носились мужчины в халатах. И все мне казалось, что я в большом сне. Все это нереально. Мои родители вернутся с работы и поужинают карри, который я приготовил для всех нас (оно лежит на столе под пленочкой, наверно, еще не остыло). А когда я проснусь, мы позавтракаем вместе, и я пойму, что тот душитель всего лишь плод моего воображения.

Но сон порядком затянулся. Мне страшно, что я не могу открыть глаза. Мне непонятно, почему тетя забирает меня к себе домой, почему я сплю в ее кровати и почему этот сон, в конце концов, такой реалистичный?!

Ни за что. Пусть я усну в ее кровати, в какой угодно! Но я просто обязан проснуться у себя в комнате. Иначе Бомгю, каков он есть, которого я знал всю жизнь — отныне чужой для меня человек.