Непонятые

Тишина в их комнате не была пустой — она была густой, как тяжёлый сироп, вязкой и липкой, пронизанной всем, что не было сказано. Они молчали несколько дней.

Их мир сузился до двух точек напряжения. Первая — общая комната, где они спали, отвернувшись друг от друга, разделённые пропастью в несколько метров, которая казалась глубже Марианской впадины. Янь Фэй провела первую ночь, не смыкая глаз, наблюдая, как лунный свет скользит по спине Ху Тао, по её плечу, скрытому тканью пижамы. Каждая неглубокая вдох-выдох подруги была пыткой. Она видела её так близко, могла бы протянуть руку и стереть эту невидимую стену, но та была сделана из её собственной трусости и непонимания. Она смотрела на неё всю ночь, словно пытаясь расшифровать новый, непонятный код, ключ от которого она сама и потеряла.

Вторая точка — репетиция песни. Они стояли в кабинете Элой, брали гитару и микрофоны. Янь Фэй играла аккорды — чётко, механически. Ху Тао пела — голос её был чистым, сильным, но абсолютно пустым, лишённым того озорного огня, что зажигал их раньше. Их голоса сливались в идеальную, выхолощенную гармонию. Они смотрели в ноты, в стену, куда угодно, только не друг на друга. Между куплетами висело молчание, густое и неловкое. Это было совместное действие, лишённое всякого совместного духа, пародия на ту самую связь, что когда-то рождалась под этими же звуками. «Last Christmas I gave you my heart...» — пели они, и ирония витала в воздухе, горькая и невыносимая.

Удивительно, но Ху Тао не сбежала. Не переселилась к Сянь Лин. Она оставалась. Каждую ночь возвращалась в их общую клетку молчания. Потому что, несмотря на всю боль, на разочарование, похожее на трещину в стекле, любовь — эта упрямая, иррациональная сила — оказалась сильнее обиды. Бросить её? Бросить это — эту комнату, где пахло их общим чаем, где лежал её камень в коробке «Важное», где на столе до сих пор валялась её же ручка с кошкой? Это было равносильно ампутации части себя. Невозможное действие. Так она и жила — в состоянии внутреннего раскола, где правая рука (обида) не хотела знать левую (любовь), но существовать отдельно они не могли.

Потом нагрянула сессия. И их личная холодная война была поглощена всеобщим ледниковым периодом — страхом перед экзаменами. Они сидели за столом, на противоположных его концах, уткнувшись в конспекты. Лампы отбрасывали два отдельных круга света, которые едва соприкасались на середине столешницы.

Янь Фэй билась насмерть. Для неё учёба всегда была полем битвы, где можно было всё контролировать, где за усилием следовал гарантированный результат. Она писала, читала, повторяла, стиснув зубы, пытаясь загнать хаос чувств в строгие рамки параграфов и теорем. А когда силы окончательно покидали её, она просто клала голову на раскрытый учебник и засыпала там, среди полей, исписанных её же ровным почерком. Сон наступал внезапно, как обморок — тело отказывалось слушаться разум, измотанный и эмоциями, и зубрёжкой.

И вот тогда Ху Тао отрывала взгляд от своих листков. Сердце её, и без того ноющее, обливалось кровью при этом зрелище. Да, она была разочарована. Да, слова «ты меня не поймёшь» жгли изнутри. Но видеть, как она — её Янь Фэй, всегда такая собранная, неуязвимая, — сидит, сломленная усталостью, с щекой, прилипшей к странице... Это было невыносимо. В любви вечно живёт это дикое противоречие: ты можешь злиться на человека до белого каления, но в тот миг, когда он становится уязвимым, вся твоя обида отступает перед одним-единственным, примитивным импульсом — защитить.

Разве это логично? Нет. Разве это справедливо по отношению к самой себе? Конечно, нет. Но так было.

Однажды глубокой ночью, когда Янь Фэй в очередной раз замерла, погрузившись в тяжёлый, беспокойный сон, Ху Тао тихо встала. Подошла к её стулу. Несколько секунд просто смотрела на её спутанные розовые пряди, на тень усталости под глазами. Потом, движением, полным какой-то бесконечной, уставшей нежности, сняла с её кровати одеяло — то самое, розовое, аккуратное — и накинула ей на плечи, стараясь не разбудить. Пальцы на миг коснулись её плеча, едва ощутимо. Затем она вернулась на своё место, забрала свой конспект и стала учить.

Утро застало Янь Фэй проснувшейся от того, что ей было... тепло. Непривычно тепло, несмотря на то что она просидела пол-ночи у стола. Она медленно открыла глаза, ощутила мягкую тяжесть на плечах. Одеяло. Её одеяло. И оно было на ней. Мысленный процесс был молниеносным: раз я укрыта, значит, заботились. Значит, перемирие. Значит, всё снова может быть как раньше. Волна слепого, безрассудного облегчения поднялась из груди и вылилась в счастливый, сонный вздох. Она повернула голову к кровати Ху Тао, где та уже сидела, скрестив ноги, с учебником на коленях.

— С добрым утром! — выдохнула Янь Фэй, и в её голосе зазвенела почти прежняя, доверчивая нота. Надежда, яркая и наивная, как солнечный зайчик.

Ху Тао подняла на неё взгляд. Не сразу. Сначала закончила читать строку. Потом медленно перевела глаза. В них не было ни утренней мягкости, ни ответной надежды. Там была лишь усталая сдержанность, за которой сквозила всё та же невысказанная боль.
— Угу, — произнесла она ровно, без интонации. — С добрым утром.

И снова опустила глаза в книгу.

Янь Фэй замерла. Её улыбка застыла, затем медленно сползла с лица, оставив после себя пустоту и новую порцию жгучего непонимания. Что это за эмоциональные качели? Одеть её ночью — и отстраниться утром? В чём смысл этого спектакля? Её рациональный ум рвался в бой. В чём проблема? — кричал он внутри. Сядь, обсудим, разложим всё по полочкам, выявим причинно-следственные связи, найдём статью, которая регулирует эту ситуацию, и вынесем решение! Но язык, на котором сейчас говорила Ху Тао, не имел статей. Он состоял из пауз, из взглядов, из жестов, которые можно было трактовать двояко.

Янь Фэй отвернулась, уставившись в бездушные строки конспекта, но буквы расплывались перед глазами от слез. Внутри поднималась горькая, удушающая волна. «Значит, так и будет? — пронеслось у неё в голове с отчаянием, похожим на злость. — Молчание вместо разговора? Страдание вместо попытки всё объяснить?»

Её всю жизнь учили: проблемы решаются за столом переговоров, словами, логикой. Если тебе больно — скажи. Если тебя не понимают — объясни. Разве не в этом суть близости? Разве друзья и те, кого любишь, не для того рядом, чтобы быть проводниками сквозь непонимание, а не молчаливыми свидетелями чужих мук?

«Я ведь тоже живая, — сжалось у неё внутри. — Мне тоже больно от этой стены. И я здесь. Я готова слушать, готова пытаться понять, даже если будет страшно. Но для этого нужно... заговорить. Сказать хоть слово. А она... она просто уходит. В себя. В молчание. И это... это самое страшное. Потому что в тишине любая, самая маленькая рана, начинает казаться неизлечимой. И мы обе в этой тишине медленно истекаем кровью, делая вид, что всё в порядке».

Но и сама она не могла остановиться. Теперь уже её взгляд, тяжёлый и настойчивый, стал постоянно находить Ху Тао. Она наблюдала за ней украдкой: как та наматывает прядь волос на палец, читая, как морщит лоб над сложной формулой, как бессознательно поджимает под себя босую ногу.

Ху Тао чувствовала его на своей коже, как луч лазера. Её спина под этим взглядом немела, движения становились чуть более скованными, аккуратными. Ей становилось не по себе. Этот немой допрос был хуже любых слов. Он будил в ней всё — и желание обернуться и крикнуть: «Да что тебе надо?!», и желание разрыдаться, и дикий импульс встать, подойти и закрыть ей глаза ладонью, чтобы просто прекратить это. Но она ничего не говорила.

Дни шли. Ничего не менялось.
Янь Фэй машинально перелистывала страницы, готовясь к экзамену по семейному праву. Пальцы сами нашли нужный раздел. И глаза упали на заголовок, от которого внутри всё похолодело: «Споры об определении места жительства несовершеннолетнего ребёнка при раздельном проживании родителей».

Янь Фей ненавидела эти темы. Все юридические дела, связанные с детьми, были для неё не просто сложным, а источником тихого, личного ужаса. Юриспруденция искала справедливое решение, но в этих спорах его не существовало по определению. Любой исход — с матерью, с отцом, попеременно — ломал что-то внутри маленького человека. Суд мог делить имущество, алименты, часы посещений, но не мог поделить любовь, чувство безопасности, целостность мира. Каждое такое дело оставляло в ней ощущение беспомощности. Она видела в этих строках не нормы права, а будущие слёзы, ночные кошмары и приглушённое эхо детской травмы, которая отзовётся десятилетия спустя.

Она закрыла глаза. Внезапно перед ней встал не ребёнок из учебника, а её собственный, ещё не рождённый, не существующий, но уже такой желанный образ. Янь Фей в свои семнадцать с хрупкой, почти детской непосредственностью мечтала о детях. Не сейчас, конечно. Но в том далёком, стабильном будущем, которое она выстраивала в голове как крепость: красный диплом, карьера, дом. И в этом доме — смех, топот маленьких ног, беспорядок игрушек. Она представляла, как будет читать им сказки, как будет защищать от всего мира, как будет любить так, чтобы им никогда не пришлось сомневаться в этой любви ни на секунду.

И она помнила, как рассказала об этом Ху Тао. Не Синь Янь, не кому-то ещё. Именно ей. Это было одним из тех странных, доверительных вечеров, когда разговор тек сам собой, касаясь самых сокровенных глубин. Она говорила тихо, немного стесняясь этой своей «несовременной» мечты, ожидая насмешки или недоумения.

Но Ху Тао не засмеялась. Она слушала, подперев щёку рукой, и в её глазах не было ни иронии, ни снисхождения. Было какое-то глубокое, понимающее внимание.
— Это прекрасно, Фэй, — сказала она тогда, и голос её звучал мягко, почти нежно. — У тебя будет самый счастливый ребёнок на свете. Потому что у него будет ты. Ты будешь такой мамой, которая не просто накормит и оденет, а... заплетёт косы так, чтобы не тянули, и объяснит все на свете, даже если сама устала после работы. И никому в жизни не позволит его обидеть.

Эти слова стали для Янь Фэй талисманом, внутренним огоньком в непростые дни. Поддержка Ху Тао значила для неё больше, чем одобрение кого бы то ни было. Это было признание её мечты.

«Как же я надеюсь, — подумала она, глядя на сухие юридические формулировки, — что в будущем мне никогда не придётся делать такой выбор. Никогда не вставать перед судом, чтобы доказывать право любить своего ребёнка. Чтобы сама любовь не превращалась в статью обвинения или предмет торга».

И тут мысль нанесла новый, боковой удар. Её взгляд непроизвольно скользнул к Ху Тао, сидевшей на кровати с коленями, подтянутыми к подбородку. К девушке, чья любовь — к ней, Янь Фэй — уже сейчас была чем-то, что требовало объяснений, защиты, мужества. Любовь, которая в глазах её матери, да и, как выяснилось, в глубинах её собственной души, могла считаться «неправильной». А что, если... Что, если её мечта о ребёнке и эта запретная, пугающая любовь к Ху Тао когда-нибудь столкнутся? Придётся ли ей делать выбор? Между «правильной» жизнью, которую от неё ждут, и тем тёплым, хрупким, абсолютно живым чувством, что пульсировало в груди каждый раз, когда она смотрела на спящую подругу?

Она отшвырнула конспект. Звук был резким, хлёстким в тишине. Ху Тао вздрогнула и подняла на неё глаза. Впервые за несколько дней их взгляды встретились не украдкой, а прямо, намеренно.

Янь Фей не сказала ничего. Она просто смотрела. Смотрела на человека, который поддерживал её самую сокровенную, нежную мечту. И который теперь сидел напротив, замурованный в собственной боли, причинённой, в том числе, и ею. В
Вся эта хрупкость мира, вся ответственность за чужую боль обрушилась на неё разом.

——
Новость пришла, как всегда, неожиданно. Кураторы в каждой группе, прерывая монотонность предсессионной недели, объявили: перед самым Новым годом в колледже будет дискотека. Но не простая — с настоящим оркестром для вальса в финале. Однако из-за тесноты спортзала пускать будут только парочек.

Слово «вальс» заставило сердце Ху Тао ёкнунуть. Она тут же представила гирлянды, отражённые в паркете, плавный круг огней под потолком и ту особенную, торжественную тишину, что наступает, когда музыка замедляется, а пары сближаются. Это было красиво. Романтично. И совершенно невозможно.

Потому что первой же мыслью после этой картинки было: «С кем?» Единственный человек, с кем ей хотелось бы разделить этот танец, была Янь Фэй. Но представить, что Янь Фэй согласится вписать себя с ней в пару для всеобщего обозрения... Это было из области фантастики. Предложение пойти вместе как пара на новогодний бал — верный способ снова увидеть в её глазах тот самый испуг, ту отстранённость, что появились после их ссоры.

«Значит, одна», — с горечью подумала она. Обида закипела внутри — не на Янь Фэй, а на всю эту дурацкую ситуацию. Это же её первый Новый год в колледже! Она хочет надеть красивое платье, хочет войти в украшенный зал, хочет почувствовать эту всеобщую, предпраздничную эйфорию. И из-за какого-то технического правила «только парами» она должна это пропустить? Сидеть одной в пустой общаге, пока все будут веселиться? Нет уж. Это было несправедливо.

И тогда, уже от отчаяния, родился план Б. Нужен был человек, который поймёт ситуацию без лишних вопросов и согласится помочь, не превращая это во что-то большее. Её взгляд мысленно остановился на Чунь Юне.

Она поймала его после лекции, когда он одиноко пил чай у автомата в коридоре.
— Чун, — начала она, стараясь звучать максимально деловито. — Про дискотеку. Ты идёшь?
Он пожал плечами, слегка морщась.
— Вряд ли. У меня проблема с...парой.
— А если как чистая формальность? — быстро спросила Ху Тао. — Мы записываемся вместе, просто чтобы нас впустили. Внутри можем разойтись хоть сразу. Никаких обязательств.
Чунь Юнь отставил стакан и внимательно посмотрел на неё. Его взгляд был проницательным, но без осуждения.
— Тао, — мягко произнёс он. — Зачем тебе это?

Прямота вопроса обезоружила. Она отвернулась, рассматривая трещинку на кафельной плитке.
— Потому что я хочу пойти, — тихо сказала она. — Это мой первый такой праздник здесь. А идти одной нельзя, пары нужны «официальные». И... — она сделала паузу, — тот человек, с кем мне хочется пойти, не может быть моей парой. Так уж вышло.

Она не стала уточнять, кто этот человек и почему, но Чунь Юнь, кажется, понял и так. В его глазах мелькнуло что-то похожее на грустное понимание. Он медленно кивнул.
— Влюблённость, — констатировал он просто, без интонации. — Она всегда всё усложняет. Ладно. Запишемся.

Ху Тао почувствовала волну облегчения. Пусть это и не тот вечер, о котором она мечтала, но теперь он хотя бы состоится.

Вернувшись вечером в комнату, она застала Янь Фэй за учебниками. Новость о дискотеке уже витала в воздухе, и говорить о ней было неизбежно.
— Кураторы объявили дискотеку, — начала Ху Тао, снимая куртку. — Новогодняя. С вальсом.
— Я слышала, — не отрываясь от конспекта, ответила Янь Фэй.
— Я иду с Чунь Юнем, — выпалила Ху Тао, чувствуя, как от этих слов сжимается горло.

На этот раз Янь Фэй подняла голову. На её лице отразилось мгновенное смятение, а затем — вспышка горькой, уязвлённой обиды.
— С Чунь Юнем? — её голос прозвучал острее. — Но ты же говорила, что он... что он гей. И что он тебе не нравится. Ты что, врала мне?

Этот укол был неожиданным и болезненным. Ху Тао видела в её глазах не просто вопрос, а боль от возможного предательства, от нарушения той хрупкой правды, что была между ними после ссоры.
— Что? Нет! — горячо возразила она, чувствуя, как её собственная обида поднимается в ответ. — Я не врала! Он друг. И он согласился помочь, просто чтобы я могла попасть внутрь. Всё.

Янь Фэй смотрела на неё, и в её взгляде шла какая-то внутренняя борьба — между ревностью, обидой и пониманием. Когда она наконец заговорила, её голос прозвучал тише, сдавленнее, но в нём уже не было обвинения.
— А я бы... хотела пойти с тобой.

Это прозвучало так неожиданно, так прямо, что у Ху Тао на миг перехватило дыхание. Но старый страх, усвоенный за недели молчания и недопонимания, сработал быстрее.
— Нельзя же, — выдохнула она почти шёпотом, опуская глаза.

Янь Фэй не стала настаивать. Она просто медленно кивнула, будто принимая этот вердикт, и её лицо снова стало гладким и непроницаемым.
— Тогда... мне, наверное, тоже нужно найти пару, — произнесла она ровно, возвращаясь к учебникам. — Меня уже приглашали. Один молодой человек.

«Молодой человек». Звучало это настолько чужеродно и неестественно в их комнате, пропитанной их общими тайнами и молчаливой болью, что Ху Тао просто молча смотрела, как Янь Фэй строчит что-то в тетради.

— Молодой человек? — вырвалось у Ху Тао с такой силой, что слово повисло в воздухе острым, ледяным осколком.

Янь Фэй чуть оторвалась от конспекта, её брови слегка приподнялись — от лёгкого удивления перед этой внезапной вспышкой.
— Ну да... — произнесла она, и в её голосе прозвучала какая-то новая, чужая нота — что-то вроде смущённой бодрости. — Парень один с потока... за мной ухаживает. Но мы не встречаемся.

Она сказала это просто, как о факте погоды за окном. И от этой простоты внутри Ху Тао всё перевернулось. Не ревность даже — сначала оглушительное недоумение. Откуда? Когда? Почему она ни словом не обмолвилась? А следом, как ядовитый туман, поднялась другая мысль: Значит, пока они молчали, пока она металась, Янь Фэй спокойно позволяла кому-то «ухаживать»?

Голос её прозвучал глухо, вынужденно-ровно:
— А ты... хотела бы? Встречаться.

Янь Фэй наконец полностью отложила ручку и повернулась к ней. На её лице играла лёгкая, какая-то неестественно-оживлённая улыбка.
— Нет, — ответила она, и это «нет» почему-то не принесло облегчения. — Но я хочу на дискотеку. А с ним... мне просто нравится его компания. Он весёлый, не грузит ни о чём серьёзном.

И тут она начала рассказывать. Словно прорвало плотину. О том, как он подошёл после семинара спросить о задании. Как потом «случайно» оказался рядом в столовой. Как шутил, вызывая у неё улыбку в те дни, когда в душе у неё была сплошная серая хмарь.

Ху Тао слушала, и её лицо становилось всё более каменным. В ушах стоял шум. Боль от невысказанного вальса смешалась с обидой за эту внезапную откровенность на совсем другую, ненужную тему. Янь Фэй, казалось, не замечала этой бури. Она улыбалась, вспоминая какой-то глупый анекдот этого парня.

И тогда терпение лопнуло.

— Очень рада за тебя! — выпалила Ху Тао, и её голос прозвучал резко, с металлическим дрязгом, абсолютно фальшиво. — Но с чего ты взяла, что мы помирились и мне интересно слушать про всяких своих... фанатов?!

Последнее слово она выбросила, как плевок, сквозь сжатые зубы. В нём была вся её накипевшая боль: от их ссоры, от невозможного вальса, от этого внезапного, лёгкого как пух, соперника, который появился из ниоткуда и уже удостоился целого рассказа с улыбкой.

Янь Фэй замолчала. Мгновенно. Как будто кто-то выключил звук. Её оживлённая, немного деланная улыбка сползла с лица, оставив после себя пустое, растерянное выражение. Она смотрела на Ху Тао широко раскрытыми глазами, в которых мелькнуло что-то похожее на испуг и вопрос «что я не так сказала?»

—————-
Переводчик

Last Christmas I gave you my heart—В Рождество я отдал тебе свое сердце