Наша с тобой жизнь одна на двоих

В комнате было темно. Лишь гирлянда, наспех обвитая вокруг старой антресоли, отбрасывала на стены тёплое, неровное мерцание, похожее на дыхание. В этом подвижном свете двигались тени двух девушек, сидевших на полу среди подушек.
В центре этого слабого сияния лежала гитара. Янь Фэй сняла её со стены полчаса назад, и с тех пор в комнате не смолкали звуки. Не крикливые, не показные, а точные и уверенные. Её пальцы не просто бродили по грифу — они знали дорогу. Знали, где найти нужный баррэ, чтобы аккорд прозвучал сочно и плотно, где коснуться струны легче, чтобы родился высокий, звонкий перелив. Плектр в её руках был не куском пластика, а продолжением мысли. Водила по струнам и тогда рождалась нежная, чуть грустная мелодия, которая обвивалась вокруг гирляндного света и тишины ночной общаги.

Ху Тао сидела напротив, поджав колени, и не сводила с неё глаз. Она видела, как в полумраке сосредоточенно сдвинуты брови девушки, как напряжены, но не скованы её запястья. Ху Тао не аплодировала, не перебивала. Она просто слушала, заворожённая, и в её глазах горел тот самый тихий восторг, который не нуждается в словах.

— Ладно, — наконец сказала Янь Фэй, обрывая мелодию на чистой ноте. — Хочешь попробовать? Самый простой аккорд.

Ху Тао, словно вынырнув из воды, кивнула с излишней решимостью. Гитара перекочевала к ней на колени, став внезапно громадной и неудобной. Янь Фэй подвинулась, встала на колени сбоку.

— Дай руку, — тихо сказала она, и её голос в темноте прозвучал особенно близко.

Она взяла руку Ху Тао не за запястье, а за пальцы, осторожно, будто собирая хрупкие веточки. Поставила подушечки на нужные лады, на нужные струны. Её собственные пальцы, только что такие быстрые и сильные, теперь были терпеливыми и точными.
— Вот здесь. Сильнее. Не бойся, она не сломается.

Ху Тао попыталась прижать. Струны будто сопротивлялись, издавая жалобный фальшивый скрип. Она сморщила нос.
— Не слушается.

— Ещё раз. Вместе.

Янь Фэй снова накрыла её руку своей, мягко, но настойчиво добавляя давление. Они сидели так близко, что Ху Тао чувствовала тепло от её плеча, слышала её ровное дыхание. Вместе они зажали аккорд. Вместе провели по струнам. Звук вышел приглушённым, неидеальным, но... получившимся.

И тогда, не отпуская её руки, Янь Фэй сказала:
— А теперь споём. Знаешь песню Винаминка–Тима Белорусских?

Знала ли она? Конечно, знала. Это была та самая песня, что звучала из каждого динамика, которую кричали на всех вечеринках. Её не нужно было учить — она жила в крови.

И они запели. Сначала Янь Фэй вела мелодию на гитаре, а Ху Тао подхватывала вполголоса, сбиваясь и хихикая. Но после первого же припева смущение испарилось. Янь Фэй заиграла громче, звонче, ударяя по струнам в такт знакомому драйву. А Ху Тао  пела. Громко, с тем самым азартом, который когда-то подмечала в Синь Янь, но теперь в её голосе была не просто удаль, а какая-то огненная, радостная отдача. Она ловила взгляд Янь Фэй в полутьме, и та в ответ ударяла по струнам так, что гитара звенела, вторила ей, подгоняла.
«Наша с тобой жизнь одна на двоих
Я прошу об одном: только не забывай
Обо мне, как мы с тобой и о всех остальных
Провожая печаль, мы просто мимо молчим
Просто и без причин, ссылаясь на нет
И в этот момент..»

Их так и застала Элой, когда стук в дверь. Воспитательница замерла на пороге, оглядывая тёмную комнату, освещённую лишь огоньками и двумя раскрасневшимися, сияющими лицами. На её обычно строгих чертах на миг отразилось что-то вроде растерянного удивления.

— Вы тут... репетицию устроили? — спросила она, и в голосе не было привычной сухости, лишь усталое недоумение.

Девочки застыли, дыхание сбитое. Но Элой не стала отчитывать. Она медленно покачала головой.
— Голос есть. Энергии — море. С понедельника будете готовить номер для общежитского концерта. Таланты зря пропадать не должны. Это не обсуждается.

Дверь закрылась. В комнате повисла тишина, густая и звонкая от недавнего шума. Ху Тао медленно перевела взгляд с двери на Янь Фэй.
—Ого! Это мы будем га сцене?—радостно воскликнула она.

Янь Фэй, всё ещё держа гитару, лишь слабо улыбнулась уголком губ, но в этом движении читался весь шквал сдержанной радости. Она подняла руку, открытую ладонь повернув к подруге. Ху Тао откликнулась без колебаний. Её ладонь с силой встретила другую. Звонкий, хлопок разнёсся по комнате. Радость на её лице тут же сменилась тихой досадой. Взгляд упал на рюкзак у двери.
— Мне... пора. Автобус.

Сборы заняли пять минут. Слова вдруг кончились, осталась только торопливая, суетливая неловкость. У порога они столкнулись в объятии — быстрое, крепкое, в котором было всё: и благодарность за вечер, и сожаление о разлуке, и обещание.
— Пиши, — выдохнула Янь Фэй в её волосы, пахнущие дымом и яблочным шампунем.
— Буду. Жди.

Дверь закрылась. Комната, только что наполненная смехом и музыкой, будто выдохнула и затихла. Янь Фэй осталась стоять посредине, слушая, как за окном стихают шаги. Потом медленно опустилась на пол, на ещё тёплое место, и положила руку на корпус гитары. В темноте, под мигание гирлянд, её лицо было задумчивым и очень спокойным.

---

Загородный дом пахнет лекарствами, печеньем и покоем. В инвалидном кресле у окна сидит старик. Когда внучка вваливается в дом с грохотом и криком «Дедуля!», его лицо, изрезанное морщинами, расплывается в улыбке, от которой молодеют глаза.
— Огонёк мой! — хрипит он, раскрывая объятия.

Она припадает к нему, обвивая руками его хрупкие плечи. Держит крепко, будто боясь, что он вот-вот рассыплется. Он похлопывает её по спине, и его ладонь кажется такой лёгкой.
— Ну вот, приехала. Всю тишину мою растоптала.

Вечер течёт медленно. Нянечка, поправив подушки и оставив на столе лекарства, уезжает до утра. Ху Тао идёт на кухню. Гремит кастрюлями, режет овощи уверенными, быстрыми движениями — тут её руки слушаются безупречно. Она готовит то самое рагу, рецепт которого когда-то выучила наизусть, стоя на табуретке. Потом кормит его с ложки, терпеливо, без тени раздражения, аккуратно вытирая салфеткой ему подбородок. Он ест покорно, не сводя с неё взгляда.
— Ну, рассказывай, — говорит он, когда тарелка пустеет. — Что в твоём колледже?

И она рассказывает. Не об учёбе, а о жизни. О безумствах, о строгой воспитательнице, и наконец — о ней. Слова вылетают сбивчиво, с восторженными взлётами интонации: «...она такая, дедуль, классная...»

Старик слушает, кивает. Его рука, узловатая от прожитых лет, тянется к её голове, гладит волосы, выбившиеся из хвостиков.
— Выросла ты, — бормочет он. — Уже не про игрушки рассказываешь. Про подругу. Привези как-нибудь. Хочу поглядеть на ту, про кого у моей внучины глаза светятся, как у кошки в темноте.

Перед сном она греет ему какао, укутывает ноги старым пледом, поправляет одеяло.
— Спи, дедуля.

В своей комнате, где пахнет детством и старой бумагой, она забирается в кровать. Экран телефона в темноте слепит. В чате уже несколько сообщений.

Янь Фэй (23:10): Слишком тихо стало без тебя.
Янь Фэй (23:31): Даже подурачиться не с кем.

Она звонит. Трубку поднимают почти сразу.
— Привет, — голос в динамике звучит приглушённо, будто из-под одеяла.
— Привет, — шепчет она в ответ, утыкаясь в подушку.

Говорят ни о чём. О еде, о том, что дед шлёт привет. Но между словами висит невысказанное, тёплое и тягучее.
— Соскучилась уже, — вдруг, очень тихо, говорит Янь Фэй.
В груди у Ху Тао что-то сладко сжимается. Она не находит ответа, только тихое, сонное «М-м...тоже».
Разговор потихоньку сходит на нет, тонет в усталости. Дыхание в трубке становится размеренным, глубоким.
— Спи, — шепчет она. — Я тоже... сейчас усну.

Она не кладёт трубку. Кладет телефон рядом на подушку. И засыпает под ровное, чуть с присвистом, дыхание в динамике.

А в комнате общаги, где мигает одинокая гирлянда, Янь Фэй тоже не прерывает звонок. Лежит в темноте и слушает. Это тихое, немного смешное сопение.
——

Ху Тао проснулась от приглушенного шума. В телефонной трубке, все еще лежавшей на подушке, слышался шепот, скрип половицы, мелодичный перезвон ключей.
— Извини, — прошептала в динамик Янь Фэй. — Я так громко? Я на пары собираюсь.
— Ничего страшного, — пробормотала Ху Тао, зарываясь лицом в ткань. Голос был хриплым от сна. — Удачного дня.
— Тебе тоже. Дедушке привет от меня.
Связь оборвалась. Ху Тао полежала еще несколько минут, слушая, как за окном щебечут птицы и хлопает калитка — нянечка приехала. Потом встала.

Пока дедуля спал, а нянечка возилась на кухне, она налила в две бутылочки чистой воды, насыпала в бумажный кулек горсть леденцов. Надела темную куртку и вышла.

Она любила гулять по кладбищам с детства. Пока другие дети боялись, ей здесь было интересно смотреть кто и когда умер. Воздух пахнет сырой землей, хвоей и чем-то вечным — не тленом, а покоем. Она шла по знакомым дорожкам, читая имена и даты, как страницы огромной, бесконечной книги. Каждая плита — законченная история.

Она нашла на кладбище свою фамилию. Две гранитные плиты, рядом, под старой липой. Девушка присела на корточки, не на холодный камень, а на траву рядом. Аккуратно разложила перед плитами леденцы и бутылки с водой.

— Привет, мам и пап.— сказала она тихо, и голос ее в утренней тишине кладбища прозвучал громко и по-детски отчетливо. — Это я. Смотрите, солнце уже высоко. Я вчера оладьи пекла, дед съел три штуки. У него аппетит появился, это хорошо, правда?

Она поправила воротник куртки, устроилась поудобнее.
— В универе всё... как обычно. Анатомию сдала, представьте, на четверку. Преподаватель даже бровью повел, сказал: «Ху Тао, а вы, оказывается, можете, когда захотите». А я и не хотела особо, просто вопросы попались интересные. Про печень. Удивительный орган, между прочим. Регенерацию имеет феноменальную.

Птица села на ветку липы над ней, стрекоча. Ху Тао подняла на нее взгляд, улыбнулась.
— А еще у меня теперь есть... ну, подруга. Настоящая. Не как в школе те. Янь Фэй. С юрфака. Вы бы ее... — она замялась, подбирая слова. — Вы бы ее точно одобрили. Она...интересная. Может цитировать правила поведения, а через минуту хохотать до слёз, когда у нее чай идет из носа. У нее розовые волосы, знаете? И когда она сосредоточена, кончик языка у нее видно, она его прикусывает. А когда играет на гитаре... будто все замирает! Всегда встает на сторону того, кто прав, даже если это невыгодно. Мне с ней... легко. И весело.
Она замолчала, сглатывая неожиданно подступивший комок в горле.
— Мне даже жалко, что вы ее никогда не увидите, — выдохнула она, и голос дрогнул. — Она бы вам понравилась. Деду уже нравится, по рассказам. Говорит, приезжайте вместе в гости.

Потом она рассказывала дальше. О вечеринке на даче, о войне мукой на кухне, о ночном разговоре, когда слышно было только дыхание в трубке. Она делилась всем, как когда-то, в детстве, бежала с дворовой площадки, чтобы рассказать о новой царапине или найденном красивом камне. Сейчас все было иначе.

— Ой, — наконец спохватилась она, вставая на онемевшие ноги. — Я тут, наверное, часа два просидела. Дедулю одного оставила. Нянечка, правда, там, но все равно.

Она постояла еще мгновение, глядя на буквы, высеченные в граните. Потом наклонилась, дотронулась кончиками пальцев до холодной поверхности.
— Я вас люблю, — сказала она очень просто, очень тихо. И на ее лице в этот момент была светлая и бесконечно грустная улыбка. Улыбка того, кто научился нести эту любовь с собой, как ту самую бутылку с чистой водой — и делиться ею с теми, кто рядом. — До следующего раза.

Она развернулась и пошла прочь по дорожке, не оглядываясь. Сумка за спиной была почти пуста, но на душе — странно полно. В голове звучал отрывок той вчерашней песни, и ей вдруг безумно захотелось, чтобы Янь Фэй была здесь, сейчас, чтобы увидела это место, чтобы... просто была рядом. Чтобы тишина вокруг была не такой абсолютной.

——
Комната была непривычно тихой. Янь Фэй привыкла к тому что раньше жила одна, но сейчас тишина давила. Она ловила себя на том, что часто оборачивается, будто ожидая увидеть Ху Тао за своей спиной. Она писала ей часто и подробно, стараясь заполнить пустоту словами.

Янь Фэй (14:23): Только что вернулась с лекции по гражданскому праву. Преподаватель два часа говорил о наследственных спорах, у меня теперь голова болит. Пошла в столовую, взяла гречку с котлетой. Котлета была холодная, пришлось есть одну гречку. Вспомнила, как ты вчера в голосовом сообщении смеялась над тем, что твой дедушка уснул, захрапел во время молитвы в церкви. Мне стало немного веселее.

Янь Фэй (16:47): Юнь Цзинь затащила меня в парк. Мы час ходили по аллеям, она рассказывала о новой театральной постановке. Я не совсем поняла смысл, но кивала. Потом мы сели на лавочку у пруда, смотрели, как утки дерутся за хлеб. Стало холодно, я пожалела, что не надела тёплую куртку. Юнь Цзинь предложила пойти пить чай, напишу тебе как только прийдем в кафе.

Янь Фэй (19:15): На твоём бывшем этаже сегодня было собрание. Райден официально лишили доступа к кухне. Вынесли строгий выговор. Оказывается, она пыталась улучшить духовку с помощью паяльника и чуть не устроила пожар. Теперь за ней будут специально следить. Я слышала, как её подружки обсуждали это в коридоре — они возмущались, говорили, что это несправедливо.

Янь Фэй (21:40): Только что закончила делать домашнее задание по уголовному праву. Пришлось прочитать тридцать страниц сухой теории. Глаза устали. Включила чайник, буду пить чай одна.

Ответы приходили не сразу, иногда с разницей в несколько часов, но всегда длинные и подробные. Ху Тао рассказывала, как помогает дедушке, как гуляет по знакомым местам. Янь Фэй перечитывала эти сообщения по нескольку раз, представляя каждую описанную деталь.

Именно поэтому она так резко остановилась, услышав знакомое имя в студенческом холле. Группа ребят с параллельного потока лечебного стояла у окна и громко разговаривала.

— ...эта Ху Тао вообще нормальная?
— Опять что-то странное сказала?
— Вечно несёт какую-то чушь. На семинаре постоянно говорит бред!
— И зачем она в медицину пошла? С её-то причудами.
— А как одевается! Будто намеренно выряжается, чтобы все на неё смотрели. Просто позорище.

Янь Фэй замерла на месте. Сначала она не поверила своим ушам, потом почувствовала, как холодная волна прошла по спине. Юнь Цзинь, идущая рядом, сразу всё поняла и потянула её за рукав.

— Фэй, не обращай внимания. Это её одногруппники. Они всегда так.
— Что значит "всегда так"? — спросила Янь Фэй, и её голос прозвучал неестественно ровно.
— Ну... они считают её странной. Говорят, что она «не такая, как все». Одевается необычно, шутит невпопад. Ты же сама слышала.

Янь Фэй выдернула руку и вошла в холл. Четверо студентов обернулись на неё, разговоры смолкли.

— Вам больше не о чём поговорить? — спросила она прямо, без предисловий. — Только обсуждать человека за его спиной?

Парень в очках улыбнулся.

— А тебе-то что? Мы просто разговариваем.
— Вы не "просто разговариваете". Вы смеётесь над человеком, — голос Янь Фэй стал твёрже. — Она моя подруга. И мне интересно: что она вам такого сделала, чтобы вы позволяли себе так о ней говорить?

Девушка с рыжими волосами фыркнула.

— Да отстань ты. Она сама во всём виновата. Вечно выделяется, вечно говорит какую-то ерунду. Надоела уже всем.
— Она вам мешает учиться? — Янь Фэй сделала шаг вперёд. — Мешает жить? Или просто не вписывается в ваши скучные представления о том, как должен выглядеть и говорить человек?

— Да она просто ненормальная! — резко сказал другой парень. — И ты, видимо, тоже, раз её защищаешь.

— А вы нормальные? — Янь Фэй окинула их всех холодным взглядом. — Нормальные люди не собираются в кучку, чтобы поливать грязью того, кто не похож на них. Нормальные люди заняты своей жизнью, а не обсуждают чужую. Вам что, своих проблем мало? Или просто скучно, вот и развлекаетесь, как дети малые? Идите лучше мамкам своим так скажите.

Тон её голоса, полный презрения, сработал как искра. Лица собеседников исказились от злости. Парень в очках резко выпрямился, его кулаки сжались.

— А ты кто такая, чтобы так общаться с нами?!
— Да заткнись уже! — крикнула рыжая девушка, делая шаг вперёд.

Юнь Цзинь, стоявшая в дверях, почувствовала, как ёкнуло сердце. Она увидела, как парень сжал кулаки, как агрессивно двинулась вперёд девушка. Ситуация на глазах выходила из-под контроля. Она испугалась не на шутку — понимала, что против Янь Фэй четверо, и если начнётся драка, её подруге не поздоровится. Не раздумывая больше, она развернулась и бросилась по коридору в сторону кабинета завуча.

———
Сначала завуч вызвала лидера той компании — парня в очках. Юнь Цзинь как свидетельница стояла рядом, молча подтверждая детали. Затем вызывали по одному остальных троих — девушку с рыжими волосами, её подругу и второго парня. Каждый раз пона заходила вместе с очередным вызванным, терпеливо выслушивала объяснения и кивала, когда завуч переспрашивала о ключевых моментах. Ей было не по себе от этой процедуры, но она понимала: если не свидетельствовать последовательно и честно, всю вину могут повесить на Янь Фэй.

Когда настала очередь самой Янь Фэй, атмосфера в кабинете была уже накалённой. Завуч смотрела на неё устало.

— Опять ты, Янь Фэй? Когда кончатся твои выходки? — её голос был грубым и раздражённым.
— Они травили мою подругу, Ху Тао, — начала девушка, стараясь говорить спокойно и чётко. — Высказывались о её внешности, высмеивали её манеру общения. Это целенаправленное унижение.
— И ты решила вмешаться лично, вместо того чтобы сообщить куратору? — спросила завуч, её голос был ровным, но в нём звучало раздражение.
— Они говорили это прямо в холле, при всех, — продолжала Янь Фэй, чувствуя, как внутри начинает закипать. — Если бы я промолчала, они бы подумали, что такое поведение допустимо.
— Твоя реакция спровоцировала конфликт, который мог перерасти в драку, — возразила завуч, не скрывая неодобрения. — Ты не полиция и не воспитатель. У нас есть установленные порядки решения таких вопросов.
— Но порядки не работают, когда травля происходит каждый день! — голос Янь Фэй дрогнул, в нём прорвалось накопленное напряжение. — Я пыталась решить это спокойно, я пыталась объяснить, но они только смеялись в ответ! Как я могу просто стоять и смотреть?
— Ты не должна была ввязываться в перепалку, — настаивала завуч, её тон становился жёстче. — Ты — студентка, а не участник уличной драки. Ещё одно подобное нарушение, и тебе не избежать выговора.
— Значит, лучше молчать? — в голосе Янь Фэй зазвучали горькие нотки. — Лучше делать вид, что ничего не происходит, пока человека травят? Это правильно с вашей точки зрения?
— Не учи меня, что правильно! — голос завуча резко повысился, в нём появились грубые нотки. — У тебя молоко на губах не обсохло, чтобы указывать мне! Я здесь решаю, как поступать!
— А я здесь учусь, и я не могу смотреть на несправедливость! — выкрикнула в ответ Янь Фэй, полностью теряя самообладание. — Если вы не можете обеспечить...

В этот момент Юнь Цзинь, стоявшая рядом, резко шагнула вперёд и буквально прикрыла ладонью рот Янь Фэй, не давая договорить.

— Всё, мы всё поняли! — затараторила Юнь Цзинь, бледная от страха. — Она больше ничего не скажет! Простите, она просто очень расстроена!

Завуч тяжело дышала, её лицо было красно от гнева. Она смерила их взглядом и с силой махнула рукой.

— Вон отсюда. Чтобы я вас больше здесь не видела.

Юнь Цзинь, не отпуская Янь Фэй, почти выволокла её из кабинета. В коридоре она наконец убрала руку. Янь Фэй стояла, трясясь от унижения и ярости, слёзы злости подступали к глазам.

— Зачем ты это сделала? — прошептала она.
— Потому что ты сейчас наговорила бы такого, что тебя выгнали бы с волчьим билетом, — так же тихо ответила Юнь Цзинь. — получила бы первый выговор, потом второй, а на третий тебя бы ты вылетела от сюда.

Янь Фэй позволила увести себя, чувствуя ком в горле.
——
Вечером, когда гирлянды в комнате уже мигали, Янь Фэй не выдержала. Она набрала Ху Тао не в сообщения, а на звонок. Рассказала всё — про услышанные в холле слова, про перепалку, про кабинет завуча, про своё молчание потом, когда слова, не сказанные грубой женщине за столом, горели в горле. Рассказала подробно, с паузами, сбиваясь и возвращаясь к деталям.

В трубке после её рассказа наступила тишина.
— И давно они так? — наконец спросила Янь Фэй, и её голос прозвучал хрипло от сдержанных эмоций.
— С начала обучения, — ответила Ху Тао безразлично.  — Задирают по мелочи. Вещи мои брали без спроса, "теряли" конспекты. Обычное дело.
— Ты... почему ты молчала? — выдохнула она.
— Я справляюсь сама, — в голосе Ху Тао появилась слабая, но упрямая нотка. — Вступаю в споры, даю отпор. Они отстают.
— И надолго? — спросила Янь Фэй, и в её вопросе уже звучала горечь, потому что она знала ответ.
— На день, на два... — Ху Тао вздохнула. — Но честно? Мне плевать на них. Я радуюсь своему, а их мнение... Оно для меня просто слова обиженных детей. Я его не воспринимаю всерьёз.
— Я не могу на это смотреть, — тихо, но очень чётко сказала Янь Фэй. — Я не могу смотреть, как мою подругу обижают.  Если я ещё раз увижу, как они пытаются заставить тебя пояснять за твой выбор, за твои слова... Я буду разбираться сама.

На другом конце провода повисло молчание. Долгое. Не потому что Ху Тао не знала, что ответить. А потому что слова Янь Фэй, её решимость, её гнев — всё это било прямо в ту самую точку, которую девушка так тщательно скрывала. Ведь унижали её не только за одежду и шутки. Было нечто глубже. То, о чём она не могла рассказать даже самой близкой подруге. Пока. Эта мысль сжала ей горло, сделав невозможным любой ответ. Боль от этого молчания была острее, чем от любых насмешек.

И чтобы разорвать эту тягостную паузу, чтобы отвлечь и себя, и Янь Фэй от пропасти невысказанного, Ху Тао спросила совсем о другом.
— Но знаешь, на чьё мнение мне не плевать? На твоё. Ты-то сама как думаешь? Я... странная?

Янь Фэй откинулась на подушки, глядя в потолок, где отражался неровный свет гирлянд.
— Странная? Все люди в какой-то мере странные, Тао. У каждого есть свои причуды, свои внутренние миры, свои скелеты в шкафу. Просто почти все... прячут эту странность. Засовывают её в коробки с ярлыками "как у всех", "прилично", "правильно". И потом злятся на тех, у кого хватает смелости эти коробки не использовать.

Она помолчала, собирая мысли.
— То, что они называют "странностью"... Я считаю это не странностью. Это индивидуальность. Умение быть собой, а не отражением чужих ожиданий. И да, — её голос смягчился, — мне в тебе нравится всё. Даже то, что других раздражает. Особенно то, что других раздражает. Потому что это и есть ты. Настоящая. Без этих тупых коробок.