Неправельные вопросы

Следующий день в университете прошёл в густом, непроглядном тумане для Янь Фэй. Лекции проносились мимо ушей, оставляя на конспектах лишь бессвязные каракули. Весь её мир, ещё вчера обретший новую, захватывающую ось, вдруг потерял фокус.

Причиной стал Чунь Юнь. Вернее, Ху Тао рядом с Чунь Юнем.

Они стояли у окна в коридоре после пары, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь грязное стекло, окутывал их золотистым светлм. Чунь Юнь что-то рассказывал, а Ху Тао слушала, подперев щёку кулаком, и смеялась. Не тем своим громким, хулиганским смехом, который разрывал тишину общаги, а тихим, тёплым, почти... нежным. Она тронула его за рукав, что-то прошептала в ответ, и он склонил голову, его обычно невозмутимое лицо озарила улыбка.

Янь Фэй застыла в десяти шагах, будто её корнями проросли в кафельный пол. В груди что-то ёкнуло, сжалось в холодный, тяжёлый ком. Это не была ревность — она бы никогда не позволила себе такого глупого, мелкого чувства. Это было... недоумение. Горечь. Что-то острое и безымянное, отчего в горле встал ком, а ладони стали холодными и влажными.

Она просто смотрела. Как они легко общаются. Как её Тао, её лучик в упорядоченном мире, светится каким-то другим, спокойным светом рядом с ним. «Он ей нравится», — пронеслось в голове. Это было настолько очевидно для неё, что не требовало доказательств.

Весь оставшийся день Янь Фэй провела в молчаливом анализе. Чунь Юнь. Спокойный, немного отстранённый, с умными глазами и тихим голосом. Не её тип, конечно. Но для Тао, вечной искательницы баланса между мраком и светом, он мог быть идеальной гаванью. Стабильностью, которой у неё не было.

И вот эта мысль, отчаянная и жертвенная, начала прорастать сквозь горечь: «Если он делает её счастливой... то пусть». Даже если это «пусть» означало, что её собственное, новорождённое, ещё не названное чувство нужно будет похоронить заживо. Даже если смех Тао будет звучать не для неё. Даже если её место у окна займёт кто-то другой. Счастье Тао было дороже. Дороже её собственных сумбурных, непонятных эмоций. Она, Янь Фэй, выстроит для них этот мост сама. Станет тем, кто незаметно подтолкнёт, создаст поводы, уберёт неловкость. Она сделает их счастливыми. Это будет её последним и самым важным даром лучшей девчонке на свете.

Когда Ху Тао ворвалась вечером в комнату, сбрасывая с себя снег и смех, Янь Фэй сидела за столом, уставившись в учебник с каменным лицом.
— Фэй! Ты не представляешь, что сегодня Чунь Юнь сказал на паре по химии! — начала Тао, но её энтузиазм наткнулся на ледяную стену молчания.

Янь Фэй медленно подняла на неё взгляд.
— Он тебе нравится?

Ху Тао замерла на полпути к своей кровати. Её брови поползли вверх от чистого, неподдельного изумления.
— Что? Кто? Чунь Юнь? — Она фыркнула, и в этом звуке было столько искреннего недоумения, что у Янь Фэй на миг дрогнула уверенность. — Нет, конечно! С чего ты взяла?

Но Янь Фэй уже не слушала. Она видела лишь эту мгновенную реакцию — классическое «стыдливое отрицание». Конечно, Тао не признается. Она же такая, прячет всё глубоко, шутит над серьёзным.
«Пусть стесняется, — подумала Янь Фэй с новой волной жертвенной решимости. — Я всё понимаю. И я помогу».

— Ладно, — просто сказала она, снова опуская взгляд к книге, давая понять, что тема закрыта. Её сердце при этом ныло так, будто его сжимали в тисках.

Ху Тао не уходила. Она стояла посреди комнаты, и её весёлое настроение куда-то испарилось. Она пристально смотрела на Янь Фэй, на её сведённые плечи, на слишком плотно сжатые губы.
— Фэечка, — произнесла она тихо, и в её голосе не было ни капли обычной игривости. — Я  когда-нибудь тебе врала?

Янь Фэй вздрогнула. Этот вопрос, заданный таким тоном, прозвучал как удар. Она подняла глаза и встретилась с её взглядом. В красных глазах Тао не было ни лукавства, ни смущения. Только серьёзность и... что-то ещё. Обида?
— Нет, — честно выдохнула Янь Фэй.

— Значит, верь мне сейчас. Он мне не нравится. И вообще... — Ху Тао сделала маленькую паузу, будто проверяя прочность льда, по которому сейчас ступит. — Он по мальчикам.

Мир вокруг Янь Фэй на мгновение замер. Слова долетели до сознания, но их смысл будто отскакивал от брони её собственных предубеждений и только что выстроенного плана самопожертвования.
— Что? — глупо переспросила она.

Мысли смешались. Первое, дикое, неконтролируемое: облегчение. Словно с души свалилась гора, сжатые лёгкие наконец вдохнули полной грудью. Он ей не нравится! Он вообще... не вариант. Но почему это облегчение такое оглушительное? Почему оно смывает всю горечь и оставляет только сладковатую, головокружительную пустоту?

И тут же второе «по мальчикам». Чунь Юнь. Тихий, умный. Как так то?
— И... ты с ним дружишь? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая, едва уловимая нота отчуждения, которую она сама бы не уловила.

Но Ху Тао уловила. Её лицо изменилось мгновенно. Всё тепло, вся открытость исчезли, сменясь холодной, острой напряжённостью. Брови сдвинулись, губы плотно сжались.
— А ты что, — её голос стал низким, резким, — перестала бы дружить с человеком, если бы узнала, что он другой ориентации?

Этот вопрос обрушился на Янь Фэй как удар. Он бил прямо в её незащищённое место — в тот тёмный уголок души, где жили страх, детская боль и голос матери. Она растерялась. Её принципы гуманизма кричали «нет!», но глубинное, вбитое воспитанием отвращение сжимало горло.
— А? Ну... нет, не знаю... — выдавила она, и это прозвучало ужасно.

Ху Тао смотрела на неё. В её глазах что-то погасло. То самое «что-то», что светилось в них, когда они сидели у окна в аудитории, сплетая пальцы. Она медленно, очень медленно сжала кулаки, будто собирая в них всю свою боль, всё разочарование.
— Ясно, — произнесла она ледяным тоном, в котором не осталось ничего от прежней Тао. — Тогда удачи.

Она резко развернулась и направилась к двери. Её движения были отрывистыми, злыми.

Янь Фэй оцепенела на секунду, а потом страх — животный, панический страх потерять её, потерять это всё — вырвал её из ступора.
— Эй, ты чего? — она вскочила и бросилась за ней, хватая её за рукав. — Если ты из-за Чунь Юня, то я не против, чтобы вы дружили! Я же сказала!

Ху Тао рванула руку, освобождаясь. Она обернулась, и её глаза горели холодным, обжигающим огнём.
— Ещё бы я у тебя разрешения спрашивала! — её голос дрожал от гнева и обиды. — Ты меня всё равно не поймёшь!

Она распахнула дверь и выбежала в коридор, оставив Янь Фэй стоять одной в центре их общей комнаты, в оглушающей тишине, среди запаха её духов и привкуса собственной глупости на языке.

Слова «ты меня всё равно не поймёшь» висели в воздухе, как приговор. И самое страшное было то, что это, возможно, была правда.

Два часа.
Два часа молчания в наушниках, заглушаемых песнями с гитарным перебором и тоскливым вокалом. Два часа шагов по заснеженным тротуарам, где каждый след впустую поглощал снег. Два часа, в течение которых мир сузился до боли в груди и монотонного голоса в ушах.

Ху Тао шла, не чувствуя холода. Внутри бушевала своя, куда более жгучая метель. Она хотела признаться. Сегодня. После той волшебной ночи у окна, после откровений, после того, как нити их матерей так явно сплелись. В голове уже складывались слова, робкие и смелые одновременно: «Фэй, есть кое-что ещё. Я... по девочкам». Она представляла её реакцию — испуг, шок, может, даже отвращение, но потом... Потом ведь Фэй спросит, думала ли она о ней, и Ху Тао честно ответит: «Да. Часто». И тогда... А что тогда? Она не знала. Но знала, что должна сказать. Потому что врать после всего, что между ними было, стало невозможно.

А потом прозвучали эти слова. Не злые. Не громкие. Слабые, растерянные: «Ну... нет, не знаю...». И взгляд. Этот испуганный, отстранённый взгляд, который отмерил дистанцию.

Боль была не в самих словах. В 2017 году от таких реплик не падал в обморок. Боль была в том, кто их произнёс. Фэй. Её Фэечка, с её чёткими принципами справедливости, с её тёплыми руками, поправляющими одеяло по утрам. Тот самый человек, чьё мнение стало для неё важнее собственного дыхания. И этот человек — не понимал. Не принимал её.

«Какой же отличный Новый год, — горько усмехнулась она про себя, пиная ногой комок слежавшегося снега. — Просто замечательный подарок».

В её кармане задрожал телефон. Первый раз. Потом второй. Десятый. Экран то и дело загорался в темноте: «Янь Фэй», «Янь Фэй», «Янь Фэй». Как назойливый сигнал тревоги из того мира, из которого она только что сбежала. Она игнорировала. Что она могла ответить? «Извини, я обиделась, потому что ты, сама того не зная, отвергла часть меня»? Это звучало бы как бред. И это было бы правдой.

Самое ужасное, что могло быть — это осознание, что дорогой тебе человек стоит по другую сторону пропасти. И моста нет. И никогда не будет. Ты видишь его в тумане, машешь рукой, кричишь, а в ответ — лишь эхо твоего собственного голоса.

Она остановилась под фонарём, вынула телефон. Уведомления выстроились в длинную, отчаянную колонку.

[Янь Фэй]: Прости. Я выразилась ужасно.
[Янь Фэй]: Я не это имела в виду.
[Янь Фэй]: Вернись, пожалуйста. Давай поговорим.
[Янь Фэй]: Я не хочу, чтобы ты уходила.
[Янь Фэй]: Ты мне очень дорога. Пожалуйста.
[Янь Фэй]: Где ты? Мне страшно.

Каждое сообщение было ножом. Потому что в них звучала искренняя боль. Потому что Фэй пыталась. Но Ху Тао знала — пыталась бы она, узнай она всю правду? Эти извинения были за грубость, за резкость. Но они не могли быть за страх, за неприятие, которое сидело где-то глубоко в её Фэй. Они не могли стереть тот ледяной взгляд.

Ху Тао не хотела ничего. Ни объяснений, ни оправданий, ни даже этих извинений. Она хотела невозможного — чтобы Фэй была другой. Или чтобы сама была другой. Чтобы мир был другим. Чтобы их материнское обещание о дружбе не столкнулось с этой непроходимой стеной.

Она выключила телефон. Мир погрузился в тишину, нарушаемую только воем ветра в оголённых ветвях. Она снова начала идти, куда глаза глядят, пытаясь заглушить внутреннюю бурю физическим движением, холодом, усталостью. Но боль шла вместе с ней, как тень.

А в это время в комнате общаги, в окружении навязчивого тиканья будильника и давящей тишины, Янь Фэй сидела на полу, прислонившись к своей кровати. Она смотрела на экран, где последним стояло её же сообщение:
[Янь Фэй]: Прости. Пожалуйста.

Она понимала, что сломала что-то хрупкое и бесценное. Но до конца не понимала — что. Она лишь знала, что безответные звонки и тишина со стороны Тао были страшнее любых криков.

Тишина в телефоне затянулась. Ху Тао, замёрзшая до костей, но онемевшая от боли сильнее, чем от мороза, решила, что Фэй уснула. Время было позднее, а завтра — снова пары, сессия на носу. В её опустошённой голове эта мысль показалась логичной. Проще, чем думать, что Фэй просто сдалась. Что она... отступила. Она побрела обратно в общагу, волоча за собой груз ледяного разочарования. Каждый шаг отдавался эхом в пустой грудной клетке.

Янь Фэй не спала. Она сидела в темноте, уставившись в потолок, и её пальцы судорожно сжимали телефон. Она хотела писать. Отчаяние требовало излить его в новые и новые сообщения: «Вернись», «Поговори со мной», «Я не могу без тебя». Но где-то в глубине, под слоем паники, проснулся холодный, аналитический голос — тот самый, что помогал ей выигрывать споры в интернете и выстраивать безупречные конспекты. «Не пиши, — сказал этот голос. — Ты уже завалила её сообщениями. Она их видит и не отвечает. Значит, они её только злят. Каждое новое уведомление — это новый укол. Ты не добьёшься ответа, ты только оттолкнёшь её дальше».

Это было невыносимо. Бездействовать, когда всё внутри рвётся к ней. Но ещё невыносимее было бы сделать хуже. Поэтому она встала. Механически, с деревянным лицом, накрыла на стол. Разогрела суп, что остался с вечера, нарезала хлеб, поставила чайник. Последнее, что она могла сделать, когда слова казались предателями.

И вот она стоит. Руки дрожат, сведены за спиной. На столе — два прибора, два блюдца, два стакана. Абсурдная картина мира, который ещё два часа назад казался целым, а теперь треснул надвое.

Дверь скрипнула. Ху Тао вошла, не поднимая головы, вся серая от усталости и печали. Она сняла куртку, и только потом её взгляд упал на стол, на еду, а потом — на Янь Фэй. На её лицо, измученное, с красными, опухшими от слёз глазами, но полное такой беззащитной, детской надежды, что у Ху Тао сердце сжалось уже от другой боли.

— Я не знаю, что сделала не так, — голос Янь Фэй сорвался на первой же фразе, хриплый от слёз. — Но прошу прощения. Прости меня, Тао. Пожалуйста.

Это была мольба. Искренняя, отчаянная. И от этого Ху Тао стало ещё печальнее.

— Именно... — прошептала она. — Ты не понимаешь, за что извиняешься.

Янь Фэй замерла, будто её ударили. Потом сделала шаг вперёд, её глаза снова наполнились слезами.
— Тогда объясни! — вырвалось у неё. — Я не могу читать твои мысли! Объясни, что я сделала не так! Я исправлю! Всё, что угодно!

В её голосе слышалась та самая железная решимость, с которой она училась на красный диплом. Если это задача — она её решит. Если это ошибка — исправит.

Ху Тао посмотрела на неё, и в её глазах плескалась такая бездонная, знакомая печаль.
— А есть ли смысл объяснять то, что человек всё равно не захочет понять?

— Я хочу понять тебя! — почти крикнула Янь Фэй, и слёзы потекли по её щекам ручьями, смывая остатки гордости и страха. — Попытайся объяснить... Пожалуйста. Я буду слушать. Я буду стараться. Я обещаю.

Они стояли друг напротив друга в центре комнаты, разделённые всего парой шагов, которые казались пропастью. Ху Тао видела её лицо, искажённое горем, её трясущиеся плечи, её протянутые в пустоту руки. Видела, как сильно Фэй хочет всё исправить. И от этого следующее слово, которое она произнесла, было и освобождением, и приговором.

— Ох, Фэй... — она выдохнула, и её голос дрогнул. — Я тебя люблю.

В комнате повисла тишина. На мгновение горечь и напряжение будто рассеялись. Янь Фэй всхлипнула, и на её лице расцвела улыбка, смешная, мокрая от слёз, но такая светлая.
— Я тебя тоже! — выдохнула она, рыдая уже от облегчения, и сделала шаг, чтобы обнять её. — Я тебя тоже люблю, дурочка! Я так испугалась, что ты меня разлюбила!

Но Ху Тао не шагнула навстречу. Она стояла на месте, и по её щекам медленно, молча, потекли слёзы. Грустная улыбка не сходила с её губ.
— Видишь? — прошептала она так тихо, что Янь Фэй едва расслышала. — Ты даже сейчас не понимаешь меня.

Янь Фэй застыла с протянутыми руками. Улыбка медленно сползла с её лица, сменившись новым витком ужаса и непонимания. Она сказала «люблю». Они помирились, да? Они обе любят друг друга. Что тут можно не понять?

— Что... что ты имеешь в виду? — голос её снова стал маленьким, испуганным.

Ху Тао закрыла глаза, смахнула слёзы тыльной стороной ладони и, не глядя на неё, медленно прошла к своему углу комнаты.
— Я имею в виду, — сказала она, уже отвернувшись, укладываясь в кровать и натягивая одеяло с головой, — что твоё «люблю» и моё «люблю» — это разные языки. И ты не знаешь моего. И, боюсь, никогда не захочешь выучить.

Она замолчала, окончательно укрывшись от мира и от Янь Фэй, которая осталась стоять посреди комнаты, в полной тишине, с холодной едой на столе и с ледяным, страшным осознанием, что только что прозвучало что-то очень важное. Что-то, чего она действительно — увы — не поняла. И пропасть между ними не исчезла. Она стала глубже. И теперь на дне её лежало слово «люблю», которое для каждой из них означало что-то своё.