Эпилог

Сигаретный дым вьется плотными кольцами, взлетает выше — когда Никите надоедает, и он делает резкий выдох, — и растворяется в сизом предрассветном небе без остатка.

— Я никогда не говорил тебе спасибо, — произносит негромко Паша, устав от затянувшейся паузы в разговоре, — за оказанное доверие. Вы с парнями могли бы, скажем, присоединиться к «Стервятникам»...

Никита кидает на него вполовину недоверчивый, вполовину насмешливый взгляд. При его-то обычной скупости на эмоции — верх щедрости.

Паша разводит руками, объясняя с приглушенным смешком:

— У них был недобор. А Лимбо оказался на поверку не так уж и плох.

«Он ведь так и не попытался остановить вас на тракте».

— А я никогда не говорил тебе спасибо за то, что ты принял нас как родных. Со всеми цирковыми «сюрпризами», — хмыкает Никита, туша окурок между указательным и большим. Убирает под пленку сигаретной пачки и дружески хлопает Пашу по плечу. — Так что мы квиты.

Какое-то время они молча стоят на обочине разбитой дождями дороги, проложенной сквозь выжженное поле. Наблюдают за Германом и Егором, которые перепроверяют походные рюкзаки и сортируют оружие по внешним и внутренним карманам.

— Что собираетесь делать дальше? — любопытствует Паша, не спеша возвращаться к джипу и присоединяться к сборам.

Вряд ли, впрочем, он справится лучше человека, у которого существует список даже для носков. Его, блядь, Пашиных носков.

— Рванем на север. — Никита пожимает плечами. Щурится от легкой холодной мороси, опустившейся на поле вместе с ветром. — Заглянем на Санкт-Петербургские острова, на малую родину Германа. — Никита фыркает. — Хоть увижу знаменитую докатастрофную архитектуру, про которую так много болтают. Немного поживем по гражданке, в общем... Потом, наверное, до Архангельска. Там всегда есть необходимость в наемниках. Да и Миша верно сказал. Пока существует программа «С-42», у нас будет работа. — Никита вздыхает и вдруг говорит быстро, как будто боится, что через секунду ему уже не хватит на эти слова душевных сил: — Может, свидимся.

— Может, свидимся, — эхом повторяет Паша и чувствует ком, остро вставший поперек глотки.

Еще ночью момент прощания казался ненастоящим и далеким, и вдруг — наступил необратимо, как сошедшая с гор лавина.

Они вот-вот разойдутся, и кто знает, когда случится неопределенное и полное неоправданной уверенности «может, свидимся».

— Поговори с ним, — советует Никита, сухо улыбаясь, и качает головой в ту сторону, в которую Паша хочет, но никак не может обернуться. — А то потом будешь жалеть.

Паша кивает, отворачивается и заставляет себя проплестись вдоль обочины.

Разумеется, он не уйдет молча.

— Помочь? — спрашивает хрипло, остановившись поодаль.

Девчонки не отвлекаются от проверки палаток и посуды по длинному списку, который громко озвучивает Саша. Только Ян поднимается на ноги, отрываясь от копания в своем рюкзаке.

Сует руки глубоко в карманы черной куртки, привычно сутулит плечи и становится похожим на нахохлившегося по зиме грача.

Он отходит вместе с Пашей на несколько метров, подальше от общей кипучей возни и легкого, почти веселого спора Тани и Эврики по поводу сварочного аппарата, который последняя пытается упаковать в резервную сумку.

— Я так понимаю, вы с девчонками собираетесь на базу майора Кайзера? — спрашивает Паша деланно бодрым тоном.

— Типа того... — Ян трется щекой о плечо. Часто-часто моргает, скрывая слезы, от чего сердце Паши бьется в учащенном беспощадном ритме.

— Мне ждать открытку в конверте? — спрашивает Паша, чтобы хоть немного сбить градус витающего в воздухе напряжения.

Ян непонимающе вздергивает брови.

— С приглашением на свадьбу, — разжевывает Паша, криво неуверенно улыбаясь. — Или мне сделать вид, что я не заметил, где птичка гнездо свила?

— Иди ты, — буркает Ян, улыбаясь сквозь силу в ответ и краснея неровными пятнами. — Иди ты, Климов, знаешь куда?..

Он запинается, останавливается как вкопанный посреди пустой дороги, и Паша останавливается тоже.

Ян вдруг прижимает ладони к лицу, содрогаясь всем телом крупно: Паша, не раздумывая больше ни секунды, рывком притягивает его за плечи и крепко, до боли в лишь недавно оправившейся от пули груди, обнимает.

Ян тихо плачет ему в плечо, а Паша просто гладит его по худой спине и позволяет теплым слезам срываться с носа на его взлохмаченную светлую макушку.

Наверное, Ян не ждет от него ни красивых речей, ни признаний.

После всего, что они вместе пережили, Паша знает наверняка — им не нужны слова, чтобы понимать друг друга.

Но он все равно шепчет Яну на ухо, когда легкое покалывание под сердцем подсказывает, что пора:

— День, когда я снова встречу своего брата, будет лучшим в моей жизни, Грачевский. Я буду ждать этого дня.

Ян сжимает отвороты его куртки в кулаках.

Прижимается лбом к его плечу в последний раз, прежде чем поднимает голову и говорит твердо — несмотря на всю мягкость и уязвимость, которые дарит взгляд его больших темных глаз:

— До встречи.

— До встречи.

Ян отстраняется и быстрым шагом возвращается к девчонкам.

Первыми уходят Никита, Егор и Герман.

Обнимают каждого, а Егор сует Зажигалке в руку что-то, смутно напоминающее кулон на потрепанной бечевке.

Они закидывают рюкзаки на спины.

Паша ловит себя на мысли, что уже видел их такими однажды — в тот далекий день, когда они прибыли с севера, чтобы присоединиться к только сформированному отряду «Бойня».

И уходят они так же: впереди идет Никита, на ходу раскуривая очередную сигарету. Немногим позади шагают, доверяя путь своему капитану, Герман и Егор, изредка сталкиваясь плечами и перебрасываясь уже не слышными отсюда фразами.

Всего несколько минут пролетают в короткий миг — и все трое скрываются в мутной пелене мороси на дороге, резко виляющей вниз по ту сторону холма.

И настает очередь Паши и Леши.

Обнимать каждого, бережно забирать в укромный угол памяти их улыбки и звуки их голосов. Давать последние шутливые напутствия шмыгающему носом Мише, будто он снова — ефрейтор, которому не обойтись без совета старших. Подкалывать Сашу и Яна. Благодарить девчонок за службу.

— Ты точно собрал все? — язвительно уточняет Паша, наконец закидывая рюкзак на плечи. Он с недовольством отмечает, что рюкзак куда легче, чем был до погрузки в джип — видно, Леша по-тихому переложил себе часть вещей. — Я буду очень зол, если не найду те носки с авокадо.

Леша с чувством закатывает глаза.

Они проходят пару сотен метров по дороге, а затем сворачивают на узкую тропу, ныряющую в поле.

Паша оборачивается всего лишь раз, на границе леса, чтобы рассмотреть напоследок далекие еле различимые фигурки, оставшиеся позади. Махнуть, зная, что никто уже не увидит.

— Итак, я думаю, настало время открыть тебе страшную тайну... — делится Паша.

Они заходят в лес, и кроны сосен смыкаются высоко над ними, скрывая разбавленное утренними красками небо.

— Уверен? — фыркает Леша, на ходу оборачиваясь через плечо. Замечает наигранно серьезным тоном: — Может, подождешь пару километров? А то пока у меня есть заманчивая возможность вернуться к Яну и девчонкам.

— Так и быть, — смеется Паша хрипло, — подожду.

Они идут все дальше в лес, и Паше мерещится, будто они уже проходили прямо здесь. Отодвигали еловые лапы, перешагивали коряги и сверялись с компасом на перепутье.

Только спустя полчаса, что раздумывает, где мог увидеть эти места раньше, он понимает.

Дело не в этом лесу. Не в этой или сотнях других троп и дорог.

— И что же за страшная тайна? — спрашивает с улыбкой Леша, когда они выходят к мелкой лесной реке и направляются медленно вниз по ее течению.

— Прости, что не сказал раньше. — Паша изо всех сил сдерживает желание ухмыльнуться. — Но я вообще не умею готовить.

Дело в том, что это его собственный путь.

Без конкретной пока и ясной цели и просчитанного до мелочей плана, но тот, на котором он никогда не потеряет себя.

Путь бок о бок с ним.

Вперед. Туда, где в оседающем пепле от сгоревших мостов маячит долгожданный свет.