Глава 17

Чуя уже давно привык к тому, что Дазай — это ходячая катастрофа. Но даже он не мог предсказать, что найдет его на кладбище среди ночи, в очередной раз творящим какую-то безбожную хрень. 

Когда Чуя подошел ближе, его встретил весьма занятный спектакль: старый сторож, невысокий, но крепкий мужик лет шестидесяти, размахивал руками и яростно отчитывал Дазая, который, разумеется, выглядел так, будто ему на всё плевать. 

— Я тебя предупреждаю, паршивец, — грозно вещал сторож, потрясая в воздухе лопатой. — Еще раз попробуешь закопать себя заживо, я тебя лично прикопаю, и на этот раз без дурацких попыток воскреснуть, понял?! 

Дазай, стоя по щиколотку в выкопанной им же яме, выглядел совершенно невозмутимым. Он даже поправил свой плащ и тяжело вздохнул. 

— Ах, как жесток этот мир... — протянул он с драматичной тоской. — Даже мертвым мне не дают покоя... 

Чуя на секунду застыл, пытаясь осознать услышанное. Потом выдал: 

— ЧЕГО?! 

Дазай лениво повернул голову, увидел Чую и расплылся в довольной улыбке. 

— О, Чуя, ты все-таки пришел. Как романтично. Ночная встреча на кладбище, лунный свет, только ты и я... 

— Только ты и я и грёбаный сторож, который хочет тебя закопать, — рявкнул Чуя, хватая его за шиворот и таща из ямы. — Что, нахрен, тут вообще происходит?! 

— Ну-у-у... — Дазай сделал вид, что задумался. — Проводил научный эксперимент. 

— Какой нахрен эксперимент?! 

— Хотел проверить, воскресну ли я, если меня закопать в святой земле, — пояснил он с таким видом, будто говорил о погоде. — Но, увы, опыт не удался. 

Чуя уставился на него, потом перевел взгляд на сторожа. Тот тоже выглядел так, будто пытался осознать степень идиотизма происходящего. 

— Сынок, — наконец пробасил он, глядя на Чую. — Забирай этого придурка и держи подальше от моего кладбища. 

— Да с радостью! — буркнул Чуя, потянув Дазая за собой. Одновременно он повернулся к сторожу и как можно искреннее пробормотал: — Извините за него. 

— Извините?! — возмутился сторож. — Да мне за него доплату должны давать за моральный ущерб! 

Чуя закатил глаза и рванул Дазая прочь с кладбища, пока тот не начал уговаривать кого-нибудь ещё его прикопать. Дазай, конечно, не сопротивлялся — напротив, выглядел весьма довольным, будто его только что с любовью вытащили из уютного гроба. 

— Ох, Чуя, ты такой заботливый, — мурлыкнул он. — Почти как невеста, которая спасает своего жениха с того света... 

— Я тебя сейчас реально туда отправлю! — заорал Чуя, ещё крепче сжимая кулак. 

А где-то за их спинами сторож всё ещё бормотал: 

— Совсем молодежь с ума сошла...

***

Ночная прохлада пробиралась под одежду, но Чуя едва это замечал. Он был слишком занят тем, что злобно сверлил взглядом Дазая, который, как ни в чем не бывало, сидел под раскидистым деревом, раскинувшись так, словно это его личная гостиная. 

Возле его ног стояла лопата. Чуя скрестил руки на груди, выдохнул и посмотрел на надгробие. Имя, выбитое на камне, ему ничего не говорило. Он прищурился, пытаясь вспомнить, но мозг упрямо отказывался выдавать хоть какую-то информацию. 

— Так, — он развернулся к Дазаю и пнул ногой по лопате, отчего та глухо звякнула. — Это, блядь, еще что? 

Дазай, казалось, даже не сразу осознал, что Чуя обращается к нему. Он лениво поднял голову, посмотрел на него снизу вверх и лишь ухмыльнулся. 

— О, ты все-таки решил помочь? — промурлыкал он и похлопал по земле рядом с собой, словно приглашая Чую присесть. 

Тот фыркнул. 

— Я сейчас тебе помогу, Дазай. Лопатой по башке. 

— О, звучит заманчиво. Но боюсь, тогда ты так и не узнаешь, кто здесь лежит. 

Чуя стиснул зубы. Конечно, Дазай снова играл с ним. Конечно, он снова что-то задумал. Но, черт возьми, почему он просто не мог сказать все сразу, без этих театральных пауз и издевок? 

— Говори. Кто это? 

Дазай на секунду замолчал, посмотрел на надгробие, затем снова на Чую. 

— Человек, которого я однажды убрал. 

Чуя нахмурился. 

— Убрал? В смысле? 

— В смысле, он был в мафии. Был... неудачным экспериментом. Я решил, что его существование больше не имеет смысла. 

Чуя молчал, осознавая вес сказанных слов. Он знал, каким Дазай был в мафии. Жестким, расчетливым, безжалостным. Он и сам был таким, но Дазай всегда выходил за рамки. 

— Ты, значит, убрал его. А теперь хочешь откопать? 

— Ну, знаешь, иногда хочется проверить, действительно ли прошлое остается в прошлом. 

Чуя тяжело вздохнул и схватил лопату. 

— Да чтоб тебя, Дазай. 

Он размахнулся и едва не врезал лопатой по голове бывшего напарника. Дазай лишь лениво наклонился в сторону, как будто заранее знал, что Чуя так сделает. 

— Ой-ой, Чуя, поосторожнее, — он улыбнулся, будто их разговор был обычной беседой о погоде. 

Чуя зло сплюнул на землю. 

— Ты, сука, просто невыносимый. 

— И все-таки ты здесь. 

Чуя сжал пальцы на рукояти лопаты. 

— Потому что если оставить тебя без присмотра, ты в следующий раз реально зарываешь себя, да? 

— Это уже случалось. 

— Охуеть новость, — буркнул Чуя. 

Он посмотрел на могилу, затем снова на Дазая. В его голосе не было ни сожаления, ни вины — он говорил о смерти так, как будто обсуждал, какую рубашку надеть с утра. И это раздражало Чую больше всего. 

— Ладно, и что теперь? — спросил он, ослабляя хватку на лопате. 

— Теперь? — Дазай наконец поднялся с земли, отряхнул пальто и усмехнулся. — теперь самое интересное.

Чуя прищурился. 

— Дазай, я спрашиваю серьезно. 

— А я серьезно отвечаю. Лопата у тебя в руках, ты ее держишь явно не для красоты, хотя готов признать, она тебе чертовски идет.

Чуя вздохнул. 

— Мне нужно напоминать тебе, что ты ебанутый? Или ты сам это прекрасно знаешь? 

— Это очевидный факт, но приятно слышать подтверждение. 

Чуя закатил глаза. 

Он знал, что эта ночь не закончится ничем хорошим.

Чуя, раздраженно вздохнув, вонзил лопату в землю и начал копать. Каждый его рывок был полон злости — не только к Дазаю, но и к самому себе за то, что он вообще согласился на это. 

Дазай, разумеется, не упустил шанса вставить свои пять копеек. 

— О, Чуя, я всегда знал, что ты прирожденный работяга, — протянул он, наблюдая за процессом с ленивой усмешкой. 

— Заткнись, Дазай, — процедил Чуя, не останавливаясь. 

— Ты так усердно копаешь... прямо настоящий кладоискатель. — Дазай чуть склонил голову, ухмыляясь. — Или могильщик? 

Чуя молча зачерпнул лопатой песок и с явным удовольствием высыпал его прямо на Дазая. 

— Ой, Чуя, ну так не честно, — наигранно пожаловался Дазай, отряхивая волосы. 

— Еще одно слово — и следующая лопата будет в твоем рту, — пообещал Чуя, вытирая пот со лба. 

Наконец, спустя несколько долгих минут, лопата с глухим стуком ударилась обо что-то твердое. Чуя выпрямился, провел рукой по лицу и устало выдохнул. 

— Готово. Давай, открывай. 

Дазай с видимым удовольствием спрыгнул в могилу, ловко отодвинул крышку гроба и... 

Ничего. 

Абсолютно пусто. 

Чуя застыл, в упор глядя в пустую яму. 

— Ты, блядь, издеваешься?! 

Дазай задумчиво наклонил голову. 

— Хм. Уже третий. 

Чуя в раздражении сжал кулаки. 

— Третий пропавший труп, связанный с тобой. Что, блядь, происходит, Дазай? 

Дазай, казалось, совершенно не был удивлен. Он лишь вздохнул и забрался обратно наверх. 

— Ну, как я понял, этот тоже исчез. 

— Да я вижу, что он исчез! — вспылил Чуя. — Я спрашиваю, как ты вообще догадался, что надо копать именно эту могилу? 

Дазай улыбнулся своим обычным загадочным взглядом. 

— Чистая интуиция, Чуя. 

— Сука, Дазай, я тебя сейчас реально закопаю.

Чуя устало выдохнул, воткнул лопату в землю и тяжело опустился на траву рядом с Дазаем. В воздухе пахло сырой землёй и ночной прохладой. Он провёл рукой по лицу, пытаясь унять раздражение, и посмотрел на Дазая, который всё ещё лениво опирался на дерево, будто вся эта ситуация была для него просто очередным забавным происшествием.

— Дазай, — голос Чуи был на удивление спокойным, даже для него самого. — Я повторю вопрос. Как ты узнал, что нужно копать именно здесь?

Дазай молчал какое-то время, глядя на пустую могилу перед собой. Его вечная ухмылка исчезла, взгляд стал более отстранённым. Он вздохнул и, наконец, заговорил, но его голос был другим — спокойным, но без той привычной легкомысленности.

— Эти двое, — Дазай кивнул на пустую могилу, — работали вместе с Одой. Они отвечали за поставку одного важного оружия. 

Чуя молча слушал, сжимая кулаки. 

— Один из них оказался предателем, — продолжил Дазай, — а второй просто следовал за ним, как тень. Мне пришлось избавиться от обоих. 

— «Пришлось», да? — усмехнулся Чуя, скрестив руки на груди. 

— Если бы я этого не сделал, последствия были бы куда хуже, — равнодушно пожал плечами Дазай. 

Чуя нахмурился, внимательно наблюдая за ним. В этом голосе не было раскаяния, но было что-то ещё — что-то, что Дазай редко позволял себе показывать. 

— В тот день мы с Одой сильно поссорились из-за этого, — вдруг добавил Дазай, всё так же глядя на пустую могилу. 

Чуя немного напрягся. 

— Он был против? 

— Да, — Дазай ухмыльнулся, но улыбка быстро исчезла. — Ода верил, что даже предатели заслуживают шанса. Я не верил. 

Между ними повисла тишина. Чуя хотел что-то сказать, но вдруг осознал, что не знает, что именно.

Тишина окутала кладбище, прерываемая лишь редкими порывами ветра. Дазай сидел на краю выкопанной могилы, покачивая ногой, словно это было нечто обыденное. Чуя стоял рядом, не спуская с него глаз. В темноте лица было едва различимо, но Чуя знал: Дазай улыбается. 

Эта его дурацкая ухмылка. Эта его вечно дерзкая манера говорить. Этот взгляд, полный насмешки. 

Чуя давно знал, что любая их встреча — это пытка для его терпения. Но сейчас, посреди ночи, на чёртовом кладбище, всё это ощущалось особенно остро. 

— Знаешь, Чуя, — протянул Дазай, словно размышляя вслух, — странно, что для нас с тобой даже такая ночь кажется чем-то привычным. Вместо нормальных разговоров — расследования, могилы и ругань. 

Чуя стиснул зубы. 

Он был слишком зол, чтобы отвечать. Слишком раздражён. В груди всё кипело от негодования. Конечно, Дазай мог превратить в шутку что угодно. Даже собственное прошлое. Даже собственные преступления. Даже... 

Чуя и сам не понял, как именно он оказался в этом разговоре. Дазай словно нарочно подталкивал его к грани, проверяя, насколько далеко он может зайти. 

— И всё же, — продолжил Дазай, вытягивая ноги и запрокидывая голову, — я рад, что ты здесь. 

Чуя резко вскинул голову. 

Ему понадобилось мгновение, чтобы осознать смысл этих слов. А затем — ещё одно, чтобы понять, насколько они его взбесили. 

Дазай не смотрел на него. Просто сидел, будто отдыхая. Слова прозвучали небрежно, почти лениво, но Чуя чувствовал — в них скрывалось что-то большее. 

Он не хотел разбираться, что именно. 

Вместо этого Чуя нагнулся, зачерпнул горсть рыхлой земли и без лишних раздумий высыпал её прямо на голову Дазая. 

Тот моргнул, недоумевая, как будто не ожидал такого поступка. 

— Эй, — он даже не стряхнул грязь, просто повернул голову к Чуе, — это жестоко. 

— Ты жестокий, Дазай, — отрезал Чуя, отворачиваясь. 

Ему не нужно было видеть выражение его лица, чтобы понять, что тот снова ухмыляется. 

И почему, чёрт возьми, даже после всего, Чуя не мог избавиться от ощущения, что Дазай снова затянул его в свою игру?

— Хотя, — протянул Дазай, стряхивая с волос прилипшую землю, — ты меня уже по-настоящему удивил однажды. 

Чуя, уже готовый развернуться и уйти, напрягся. 

Он не хотел спрашивать. Не хотел вестись. Но знал, что Дазай не остановится, пока не скажет то, что задумал. 

— Ресторан, — продолжил Дазай, и в голосе его появилось что-то нарочито небрежное. — Ты тогда так смело взял инициативу на себя. Я бы даже сказал — страстно. 

Чуя почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной укол осознания. 

— Ты, блядь, о чём вообще? 

— О том, как ты поцеловал меня. 

Чуя резко развернулся, но не успел ничего сказать — Дазай уже смотрел на него, хитро прищурившись, словно кот, поймавший мышь. 

— Ах, это, — процедил Чуя, скрестив руки на груди. — Я просто хотел заткнуть твою поганую пасть. 

Дазай рассмеялся. 

— Какой же ты грубый, Чуя. Я-то наивно подумал, что это было проявлением... 

— Осторожнее с тем, что ты собираешься сказать, Дазай, — прорычал Чуя, чувствуя, как жар приливает к лицу. 

Он не хотел говорить об этом. Он вообще старался не вспоминать тот момент. Всё произошло слишком быстро, слишком импульсивно. Но, конечно, Дазай не мог просто так оставить это в прошлом. 

— Знаешь, если хотел меня заткнуть, то у тебя есть и другие способы. — Дазай наклонил голову набок, не отрывая взгляда. 

— Я тебе сейчас так помогу заткнуться, что ты забудешь, как разговаривать. 

— Жестокий ты, Чуя, — протянул Дазай, вздыхая. — А ведь мог бы просто признать, что хотел этого. 

— Хватит нести херню! 

Чуя не знал, что раздражало его больше: само упоминание ресторана, интонация Дазая или его вечно самодовольная морда. 

— Я хотел, чтобы ты заткнулся, Дазай, и ты замолчишь прямо сейчас, если не хочешь, чтобы я закопал тебя тут же. 

Дазай лишь улыбнулся, медленно поднимаясь на ноги. 

— Ой, боюсь-боюсь. — Он ухмыльнулся, глядя прямо в глаза Чуе. — Но знаешь, Чуя, мне кажется, ты бы не смог этого сделать. 

Чуя сжал кулаки. 

— Почему же? 

Дазай медленно шагнул ближе, и Чуя почувствовал, как внутри всё сжимается от раздражения. 

— Потому что тогда тебе некого будет спасать. 

Чуя не ответил. 

Он просто развернулся и быстрым шагом направился прочь, стиснув зубы, лишь бы не позволить себе оглянуться.

Чуя быстро шагал по извилистой дорожке, ведущей к сторожке охранника, не давая себе остановиться и переварить всё произошедшее. Дазай снова вывел его из себя — это уже стало привычным. Но в этот раз... В этот раз что-то было иначе. 

Холодный ночной воздух жёг лёгкие, но злость согревала его лучше любого вина. 

Он почти дошёл до домика охранника, когда вдруг почувствовал, как кто-то схватил его за запястье. Рывок — и Чуя оказался прижат к холодной каменной стене. 

— Чего, чёрт возьми... 

Но он даже не успел выругаться как следует — перед ним стоял Дазай. 

Лунный свет очерчивал его лицо, делая его черты мягче, чем обычно. Однако в глазах Дазая было нечто... странное. Не насмешка, не обычное самодовольство, а что-то другое. 

— Чуя, — тихо сказал он. 

Чуя дернулся, но хватка Дазая была крепкой. 

— Отвали. 

— Дай мне поговорить. 

— Ты уже всё сказал. 

— Нет, не всё. 

Дазай не усмехнулся, не попытался снова вывести его из себя. Он просто смотрел прямо в глаза, и Чуя почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. 

Он ненавидел это. 

— Я не шучу, Дазай, отпусти меня. 

— Чуя. 

Этот тон... Он ненавидел его ещё больше. Потому что в нём не было ни привычной насмешки, ни привычной лёгкости. 

— Ты тогда... в ресторане... — Дазай чуть наклонился ближе, и Чуя почувствовал его дыхание на своей коже. — Это было не просто, чтобы заткнуть меня, верно? 

Чуя сжал зубы, с трудом удерживаясь от того, чтобы двинуть ему в челюсть. 

— Ты опять за своё? 

— Просто ответь. 

Тишина между ними растянулась, и Чуя вдруг понял, что сердце бешено колотится. 

Он мог бы соврать. Сказать, что Дазай ошибается. Что всё это глупости. Но почему-то язык не поворачивался. 

Дазай смотрел на него, не двигаясь, не дразнясь, просто ожидая ответа. 

Чуя шумно выдохнул. 

— И что, если да? 

Губы Дазая дёрнулись в слабой, почти грустной улыбке. 

— Тогда мне будет легче признать

Чуя моргнул. 

Он ожидал чего угодно. Усмешки, очередного издевательства, ещё одной насмешки. Но не этого. 

— Ты... — Он сглотнул, чувствуя, как по телу пробегает жар. — Ты издеваешься надо мной? 

— Впервые в жизни — нет, Чуя. 

Дазай отпустил его запястье, но не отступил. 

Они стояли слишком близко. 

Слишком. 

Чуя мог бы ударить его. Мог бы сказать, чтобы тот убирался. Но, чёрт возьми... 

Он сам не знал, почему не двигался.

Они никогда не умели говорить друг с другом. 

Каждое слово, брошенное между ними, било больнее, чем кулак. Каждый взгляд был сродни вызову на дуэль. Их ненависть — громкая, шумная, разлетающаяся по всем углам — казалась неотъемлемой частью их существования. И все же, даже когда Дазай стоял, прижав Чую к холодной бетонной стене, лениво поднимая руки в притворной капитуляции, что-то в этом взгляде, чуть насмешливом, чуть хищном, заставляло Чую ощущать себя мальчишкой. Тем самым мальчишкой, который когда-то... 

— Ты смотришь слишком долго, Чуя, — раздался ленивый голос, пропитанный фальшивым смирением. Дазай. Как же Чуя его ненавидел. 

— Прекрати нести этот бред, — рявкнул он. Чуя пытался вырваться, но хватка была слишком крепкой. Он почувствовал, как горячее дыхание Дазая коснулось его шеи, и напряжение в его теле возросло. Никак не могло быть иначе.

Чуя сжал зубы, пытаясь отогнать назревающий поток раздражения. Как же он ненавидел его. Ненавидел эту манеру говорить, когда каждый взгляд, каждое слово, казалось, предназначались для того, чтобы вывести его из себя. И тем не менее, он стоял перед ним, чувствуя, как невыносимо тяжело.

— Ты смотрел на меня слишком долго, Чуя, — Дазай мягко произнес эти слова, как если бы это было не что-то важное, а обычная констатация. — И мне стало любопытно, что происходит в твоей голове.

В эти моменты Чуя терял всякую твердость. Слишком знакомый взгляд Дазая снова проникал в его душу, а воспоминания о прошлом, как и боль от него, захлёстывали его с головой.

— Ты не прав, — ответил он, хотя внутри горело всё, что не могло найти выхода. Его сердце билось быстрее от невозможности избавиться от этого взгляда.

— Ох, я точно не прав? — спросил Дазай, наклоняясь ближе, его губы были всего в паре сантиметров от Чуи, но тот ощущал напряжение между ними, которое можно было разрезать ножом.

Чуя почувствовал, как его сердце сжалось, и, несмотря на всю свою ярость, он не мог не заметить этого. Его руки дрожали, когда он пытался, но не мог, удержать дистанцию.

— Ты... всегда был таким, — тихо выдохнул Чуя, разрывая это молчание. Но, едва осознав, что сказал, почувствовал, как сжимается его грудь. Дазай всегда был в его жизни как тень, которую невозможно прогнать, несмотря на всю ненависть, которую тот вызывал.

Дазай не ответил. В его взгляде появился какой-то оттенок того, чего Чуя не мог понять. Дазай, несмотря на всю свою игру и провокации, казался искренним — и это было тем, что вгоняло Чую в ужас.

— Чего ты добиваешься, Дазай? — прошептал Чуя, его голос был скрипучим, но сдержанным. Он не знал, чего ожидать, но ощущение того, как Дазай держит его, снова пробудило давно забытое напряжение. Он не мог отстраниться, не мог отпустить его.

— Ты уже слишком близко, Чуя. Ты всё равно будешь это чувствовать, даже если попытаешься себя убедить в обратном, — сказал Дазай, его губы почти касались уха Чуи, и с этим он открыл дверцу невообразимого.

Чуя замер, осознавая, что снова попал в ловушку. Он понял, что не может уйти, и снова почувствовал это жгучее желание бороться и сопротивляться одновременно. Невозможность сдержаться от того, что терзало его.

— Ты меня ненавидишь, но, похоже, ты не можешь уйти, — сказал Дазай, его голос стал всё более уверенным, а взгляд – более безжалостным.

— Ненавижу, — прошептал Чуя, но его слова звучали не так уверенно, как ему хотелось.

Дазай улыбнулся в ответ, его улыбка была зловещей, и в следующий момент Чуя почувствовал, как всё вокруг исчезает.

Когда их губы встретились, всё исчезло. В этом поцелуе не было ничего мягкого или нежного. Это был взрыв, импульс, состоящий из всего, что они так долго сдерживали.

Чуя чувствовал, как его сердце рвалось на части, каждое касание губ было как удар молнии. Злость, ненависть, отчаяние — все они были в этом поцелуе, в каждом жесте. Он не мог больше сдерживаться. Его руки скользнули по его плечам, сжали, тянули. Всё, что он пытался скрыть, всё, что никогда не мог сказать, теперь вырывалось наружу через эту физическую борьбу, в каждом напряжении его тела.

Дазай тоже не был готов остановиться. Его поцелуй был таким же яростным, как и Чуин. Он прижал его к себе, будто хотел разорвать эту дистанцию, что долго их разделяла. Его губы, требующие, властные, с болью отзывались на каждое движение Чуи. Его пальцы, царапая кожу, заставляли Чую ощущать, как весь мир сжимается в этих прикосновениях.

Всё, что они не могли сказать, теперь говорилось жестами, взглядом, плотностью этого момента. Они оба знали, что это не будет красиво. Это не было про любовь, не про взаимное понимание. Это было про боль. Про то, как много всего было скрыто за масками, про все невыраженные чувства.

В глубине этого поцелуя было всё — и бессилие, и злость, и тоска. Чуя больше не мог понять, что он чувствует, когда его ладонь скользнула по щекам Дазая, а тот вдруг остановился. Как будто он знал, что за этим поцелуем стояла не только ярость, но и что-то большее — забытое, затмённое, но всё ещё живое.

Дыхание Чуи было сбивчивым. Воздух в тесном коридоре казался густым, как будто он состоял не из кислорода, а из чего-то более плотного, вязкого. Дазай всё ещё стоял слишком близко, его пальцы мёртвой хваткой обхватывали запястье Чуи, будто не позволяли ему двигаться. 

И это сводило с ума. 

— Ты всё так же горяч, Чуя, — произнёс Дазай, его голос был низким, будто пропитанным ядом. 

— Заткнись, — рявкнул Чуя, но даже сам он слышал, как его голос дрогнул. Его бесило, что Дазай мог так легко вывести его из равновесия. 

Его губы всё ещё горели от поцелуя. Слишком яркого. Слишком ненавистного. Слишком желанного. 

Пальцы Чуи судорожно сжались на вороте рубашки Дазая, он дёрнул её на себя, словно пытался вернуть контроль над ситуацией. Или над собой. Но Дазай только усмехнулся, почти насмешливо. Его глаза, тёмные и глубокие, смотрели на Чую так, будто видели его насквозь. 

— Ты ненавидишь меня, но всё равно хочешь, — сказал Дазай тихо, и Чуя вздрогнул, как от удара. 

— Замолкни! — закричал он, но голос предательски сорвался. 

Он ненавидел его. Каждый чёртов нерв в его теле кричал об этом. Но Чуя ненавидел и то, как его сердце всё ещё помнило то самое детское восхищение. Ту слепую привязанность, которая когда-то обжигала его, пока Дазай медленно разрушал всё. 

Чуя ненавидел то, как даже теперь, спустя годы, стоило Дазаю приблизиться, и он чувствовал это снова. Желание. Злость. Отчаянное желание доказать себе, что он сильнее этого. 

Но он не был сильнее. 

Дазай придвинулся ближе, и их тела соприкоснулись. Его дыхание обжигало кожу Чуи, шептало невыносимую правду: он всё ещё в его власти. 

Чуя не выдержал. Его губы снова столкнулись с губами Дазая, но это не было похоже на поцелуй. Это был бой. Их зубы ударялись друг о друга, губы срывались, дыхание смешивалось в хаосе, полном злости и страсти. 

Руки Чуи дрожали, когда он грубо притянул Дазая ближе. Его ногти впились в его плечи, и где-то на задворках сознания он понял, что, возможно, оставляет следы. Но ему было плевать. 

Он ненавидел, как его тело отвечало на каждое движение Дазая, как пальцы того, скользнувшие по его бокам, вызывали вспышки жара, от которых казалось, что он задыхается. 

— Ты отвратителен, — прошептал Чуя, отрываясь от его губ и хватая воздух. Его голос сорвался на шёпот, но в этих словах звучала вся его ненависть. 

Дазай ничего не ответил. Только улыбнулся — так медленно, так раздражающе, что Чуя захотел ударить его. Но вместо этого он снова притянул его ближе, будто пытался разрушить его вместе с самим собой. 

И в этот момент Дазай отстранился. 

Резко, без предупреждения. 

Его руки исчезли с тела Чуи, как будто их и не было. Этот резкий жест разрезал всё напряжение между ними, оставляя Чую будто выброшенным на холодный берег. 

— Что за хренова... — начал Чуя, но слова застряли в горле. 

Дазай просто смотрел на него. Его взгляд стал каким-то странным — холодным и отстранённым, как будто всё это не имело для него значения. Как будто того жара, того безумия, что только что связывало их, не существовало. 

— Ты... — выдохнул Чуя, хватаясь за воздух, но не находя слов. 

Дазай поправил свой воротник — движение ленивое, будто его не интересовало, как он выглядит. Его взгляд больше не встречался с глазами Чуи. 

— Не сегодня, Чуя, — сказал он спокойно, почти равнодушно. 

Чуя почувствовал, как его кулаки сжимаются, ногти вонзились в ладони. 

— Что ты, блядь, несёшь? Ты просто... — его голос сорвался, и он резко шагнул к Дазаю, хватая его за рукав. — Просто скажи, какого чёрта ты творишь?! 

Дазай посмотрел на него, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то... мягкое. Или Чуе это только показалось? 

— Ты заслуживаешь кого-то лучше, Чуя, — тихо произнёс он. 

Эти слова ударили сильнее, чем кулак. 

Дазай мягко убрал его руку со своего рукава, отступил на шаг, затем ещё один. 

— Ты всё равно меня ненавидишь, верно? — его голос снова стал насмешливым, но в нём больше не было тепла. — Лучше оставить всё так. 

Он повернулся и ушёл. 

Просто так. 

Чуя стоял посреди кладбища, его грудь тяжело вздымалась, а кулаки всё ещё дрожали. В его голове пульсировали тысячи вопросов. Но самым громким из них был один: «Почему?» 

Он ударил кулаком в стену. Сильнее, чем следовало. Боль отдалась в ладони, но это была мелочь по сравнению с тем, что разрывало его изнутри. 

— Сука, — прошипел он, чувствуя, как горло сдавило. 

Он ненавидел этого человека. Ненавидел за то, что тот делал с ним. За то, что он снова уходил, оставляя Чую посреди этой невыносимой пустоты. 

Но ещё сильнее Чуя ненавидел себя за то, что, несмотря на всё это, он всё ещё хотел, чтобы Дазай вернулся.

Дазай шагал в темноте, не зная, куда ведет его путь. Улицы, которые он знал наизусть, сейчас казались чужими, как будто сам мир перестал его впускать. Каждый шаг был медленным и взвешенным, но мысль о том, что он только что оставил Чую, не покидала его.

Его голова была полна хаоса. Он не понимал, что именно с ним происходит. Это ощущение было чуждым, необычным для его натуры. Он всегда мог манипулировать чувствами, играть на эмоциях, словно это была игра, в которой он неизменно побеждал. С девушками, с теми, кого он использовал, это не было проблемой. Он мог разжечь страсть, а затем, не оглядываясь, уйти. Но с Чуей было другое. Всё было... не так.

Он сбивал свои шаги, будто пытаясь убежать от этих мыслей. Но чем быстрее он шёл, тем больше ощущал, как внутри него нарастает напряжение. Неужели он не смог? Не смог поступить так, как всегда, не смог использовать Чую, не смог играть с ним, как с другими людьми? Почему этот человек — это существо, с которым он когда-то жил в одном мире, вызывало в нём нечто большее, чем просто желание манипулировать?

Дазай стиснул зубы. Он резко остановился, и его руки сжались в кулаки. Он пытался оправдать себя, убедить, что всё это — лишь очередная игра. Но чувства, которые он чувствовал в тот момент, не поддавались его логике. Чуя не был обычной пешкой на его шахматной доске. И вот в этом и была вся проблема. Он хотел использовать его, как всегда. Но в тот момент, когда их губы встретились, он понял, что не может. Это было не то. Чуя был не той фигурой, с которой можно было так играть.

Он снова шагал, чувствуя, как его голова наполняется самобичеванием. В его сознании, как проклятие, крутился один вопрос: «почему я не смог воспользоваться им?» Он был в том состоянии, где, казалось, вся его жизнь — это одна большая ложь, и единственная истина, которую он знал, это то, что он не мог позволить себе использовать Чую. Он не мог заставить его быть частью своей игры.

Он остановился и схватился за голову. Это было нелепо. Он винил себя. Это было настолько абсурдно, но он не мог перестать. Он был не способен так поступать. И это причиняло ему боль. Это было так чуждо ему — не манипулировать, не контролировать, не видеть в человеке всего лишь средство для достижения своих целей.

И тут, как будто щелчок, осознание охватило его. Он понял, что если всё это продолжится, он может потерять Чую совсем. Он не мог, не должен приближаться к нему. Лучше держаться подальше, закрыться, убежать от этой слабости, от тех чувств, которые взялись его мучить. Дазай знал: если останется рядом с ним, то рано или поздно начнёт ломать самого себя.

Он снова сжал кулаки, ощущая, как боль пронизывает его внутренности. Не стоило ни в коем случае снова подходить к Чуе. Он уже пережил этот момент, и теперь понимал, что только держась на расстоянии, он сможет защитить себя от собственных чувств. Только так он не разрушит себя.

И, несмотря на всю свою внутреннюю борьбу, он понял, что в этот раз нужно отступить. Слишком много было на кону. Чуя был слишком важен, и Дазай знал, что он не может позволить себе оставить его в своей жизни. Это будет слишком разрушительно.

Он наконец взглянул в темное небо, вздохнул и сжал губы. В его мыслях был один единственный приговор: Лучше держаться подальше.

Чуя стоял, чувствуя, как его тело не держит больше. Он облокотился о стену, ощущая её шероховатую поверхность под ладонями, как холодный удар реальности. Внезапно его ноги стали ватными, а воздух — слишком тяжёлым, как будто вся тяжесть мира легла на его плечи. Он сполз на землю, будто не мог держаться. Его тело было всё так же напряжено, как и мысли.

Он чувствовал пустоту. Это была не просто боль, это была какая-то бесконечная, давящая тоска, которая не отпускала. Он не мог объяснить, почему ему было так больно. Это было что-то большее, чем то, что происходило между ними с Дазаем. Это была потеря. Потеря того, что не было даже начато. Они не были вместе, не были партнёрами, не были близкими людьми. Но почему-то именно эта пустота, эта неопределённость разрывала его изнутри.

Слезы начали подступать к глазам, и Чуя быстро закрыл их, но они всё равно нашли путь наружу. Он не мог остановиться. Каждая капля, каждый сдавленный всхлип лишь усиливали эту бездонную боль. Он почувствовал, как его грудь сжалась, и не мог остановить слёзы. Он не знал, что происходит с ним, не знал, почему это так сильно затронуло его. Он всегда был уверен в себе, всегда знал, что делать. Но с Дазаем всё было иначе.

Он вспомнил тот момент, когда их губы встретились. Как будто всё в его мире остановилось, как будто его сердце на мгновение забывало, как биться. И в этот момент, когда он почувствовал этот странный и сильный вкус, он вдруг понял: он не хочет быть рядом с ним. Он не хотел быть с этим человеком, который казался одновременно слишком близким и слишком чуждым. Слишком сильным, чтобы он мог спокойно быть рядом. Но при этом Чуя не мог отвернуться, не мог отпустить, даже когда понимал, как больно ему было быть рядом.

Зачем он вообще продолжал это? Зачем снова и снова сталкивался с этим человеком, если знал, как сильно это его ранит? Он не мог понять. Он не мог понять, почему продолжал терпеть всё это. Зачем позволял себе так привязываться, даже если понимал, что для Дазая он был лишь чем-то временным. Просто очередным испытанием. 

«Почему я не могу просто забыть?» — эти слова крутились в голове, но они не приносили облегчения. Наоборот, всё становилось хуже.

Он закрыл лицо руками, пытаясь хоть как-то унять боль, но это было бесполезно. Кажется, слёзы просто не прекращались. Он не знал, сколько времени сидел там, прижимая голову к коленям, стараясь скрыться от мира. Ощущение абсолютной безысходности было слишком тяжёлым, и в этот момент ему казалось, что ничего не изменится. Он не мог поверить, что всё это происходит.

Не мог понять, почему не может отпустить. Почему его сердце всё ещё рвётся туда, где его просто не хотят. Где его не замечают. Чуя знал, что Дазай не видит в нём того, что он сам ощущает. И это больно. Ожидание, что, возможно, всё будет иначе, в конце концов, оказалось лишь ложью.

Он не мог дышать, не мог смотреть в пустоту, которая заполнила его сознание. И в эту секунду он почувствовал, как боль растекается по всему телу, как будто весь мир рушится вокруг него. Как бы он не пытался скрыть свои чувства, скрыть эту рану, он всё равно ощущал её на каждом шаге.

Он никогда не знал, что это будет так тяжело. Не знал, что рана от одной единственной встреченной души может быть такой болезненной, такой глубокой. Слёзы капали всё быстрее, а сердце билось с такой бешеной силой, что казалось, оно вот-вот остановится.

Чуя опустил голову, словно пытаясь скрыться от себя самого. Но было уже поздно.

***

Дазай шагал по улицам города, поглощённый своими мыслями. Его взгляд был пустым, как и его сердце, когда он вновь вспомнил о Чуе. В его голове всё крутились те же вопросы, на которые не было ответов. Почему он не мог просто отпустить его? Почему всё, что происходило между ними, было настолько болезненным и запутанным?

Он не знал. И, возможно, не хотел знать. Единственное, что имело значение — миссия. Они должны были найти предводителей всех этих организаций, вывести их на чистую воду. Это был долг, который они не могли проигнорировать, несмотря на все свои внутренние бури.

На другом конце города, Чуя сидел у себя в комнате, не в силах отогнать мысли о Дазае. Его пальцы, сжимающие стакан с холодным чаем, казались напряжёнными, как струны. Он знал, что больше не может позволить себе быть таким слабым. Он не может снова дать слабину, не может снова быть этим человеком, который потеряет голову ради одного взгляда, одного слова.

«Больше не подпущу его к себе», — Чуя мысленно повторял эту фразу, но в глубине души понимал, как это сложно. Как эта связь между ними была сильнее, чем он когда-либо мог себе представить. Но нет. Он должен был забыть. Он должен был взять себя в руки. Всё, что они имели друг с другом, было болезненным и разрушительным. И теперь, когда они оба стояли перед решающим выбором, у Чуи не было другого пути.

Тем временем Дазай, его руки в карманах пальто, шёл по ночной улице, обдумывая свою собственную внутреннюю борьбу. Он знал, что должен быть сильным. Чуя был для него всего лишь частью прошлого, которое надо оставить позади. Он сам же выбрал этот путь, и теперь не мог отступить.

«Сейчас самое главное — миссия», — он мысленно повторял себе эти слова, стараясь избавиться от ощущения тяжести в груди. Но где-то в глубине он знал, что эта боль будет с ним до конца. Всё это беспокойство, эти вопросы, не имеющие ответа. Они были частью его, как и Чуя. И это не исчезнет, независимо от того, как сильно он будет стараться скрыться от этого.

Они оба понимали, что больше не смогут позволить себе те близкие моменты, которые когда-то заставляли их забыться друг в друге. Они были слишком поглощены своей целью. Им нужно было найти предводителей, разоблачить их, и выполнить задачу. Это был их долг. Это было важнее всего остального.

Но на самом деле, в глубине сердца каждого из них, оставалась та же пустота, которую они пытались заполнить. И несмотря на все свои усилия, они оба знали, что одно не исключает другого. Миссия была важной, но их связь, их неразрешённый конфликт, их собственные чувства оставались с ними, даже если они об этом молчали. И, возможно, это было ещё труднее, чем всё остальное.