Глава 10

Дазай сидел у окна, лениво прокручивая в пальцах сигарету. Сквозь тонкую щель в стекле просачивался ночной воздух, прохладный и терпкий, пропитанный запахами далёкого моря и сырого асфальта. В комнате было темно, лишь тусклый свет фонаря с улицы очерчивал его силуэт, отбрасывая длинные тени на стены. 

Он глубоко затянулся, наблюдая, как тонкая струйка дыма растворяется в темноте. В голове пульсировало одно-единственное имя — неизвестное, неуловимое, спрятанное в пыльных коридорах памяти. 

Кто-то, кто дарил ему книги. 

Люди, связанные с ним в прошлом, всплывали перед мысленным взором, но ни одно лицо не задерживалось достаточно долго. Бывшие наставники, случайные знакомые, союзники, враги — все они проходили сквозь его сознание, но никто из них не подходил. 

Если бы это был кто-то из мафии, он бы сразу вспомнил. Если бы кто-то из Агентства — тем более. Тогда кто? 

Дазай прикрыл глаза и глубже затянулся, ощущая, как тёплый дым наполняет лёгкие. Он ненавидел такие моменты — когда память предательски давала сбой, оставляя его в этом подвешенном состоянии между знанием и забвением. 

Кто-то, кто дарил ему книги. 

Имя было на кончике языка. Но стоило попытаться ухватить его, как оно снова ускользало в тёмные глубины прошлого.

Дазай затушил сигарету в пепельнице, нервно постукивая пальцами по её краю. В висках неприятно стучало, будто внутри головы кто-то медленно и методично забивал гвозди. 

Он прикрыл глаза. Если логика не помогала, может, интуиция подскажет. 

— Попробуй, тебе понравится. 

Чьи-то руки кладут перед ним книгу — тонкую, с мягкой обложкой, цвета старого пергамента. Пальцы касаются бумаги почти бережно, с лёгким трепетом. 

— О чём она? — спрашивает Дазай, лениво проводя пальцем по корешку. 

— О человеке, который устал от своей жизни. Он долго искал выход. 

Дазай усмехается. 

— В конце он его нашёл? 

Его собеседник смеётся — тихо, мягко, почти нежно. 

— А ты прочитай и узнаешь. 

Тепло. 

Эта сцена наполнена теплом, которое Дазай почти забыл. Кто-то сидит напротив него. Кто-то, чей голос кажется одновременно далёким и болезненно близким. Кто-то, с кем когда-то можно было говорить без фальши. 

Книга в его руках. В комнате пахнет чаем и бумагой. Лампа отбрасывает мягкий свет, делая тени на стене длинными и живыми. 

Тёплая рука касается его запястья — совсем легко, мимолётно. 

— Дазай, ты ведь тоже ищешь выход, да? 

Дазай резко открывает глаза. 

Он всё ещё сидит у окна, воздух в комнате густой от дыма. Сердце бьётся быстрее, чем должно. 

Кто это был? 

Он не может вспомнить. 

Или не хочет...

Дазай глубже осел в кресле, устало запрокинув голову назад. Глаза снова закрылись сами собой, будто разум подталкивал его к тому, чего он так упорно избегал. 

В голове вспыхивает ещё один обрывок. 

— Почему ты хочешь умереть? 

Голос тихий, без осуждения, без страха — просто вопрос. Искренний, как будто человек действительно хочет понять. 

Дазай, склонившись над страницами книги, не сразу отвечает. Перелистывает бумагу, чувствуя её под пальцами, вдыхая запах чернил и старого переплёта. 

— А почему люди хотят жить? — наконец произносит он, взгляд всё ещё опущен. 

— Потому что им есть что терять. 

— Ошибаешься. — Он лениво поворачивает страницу, делает вид, что книга интересует его больше, чем этот разговор. — Жить хотят те, кто надеется, что найдут что-то ещё. А когда знаешь, что ничего не будет... зачем продолжать? 

Напротив него вздыхают. 

— Значит, ты просто не нашёл. 

Дазай усмехается и поднимает взгляд. Свет лампы освещает лицо его собеседника, но оно... 

Пустота. 

Размытость. 

Разум снова вычёркивает самое важное. 

Только голос остаётся, тихий, упрямый. 

— Когда-нибудь ты поймёшь, Дазай. 

Он резко открывает глаза, чувствуя, как пересохло в горле. 

Комната такая же пустая, как и его воспоминания. 

Только в груди тлеет странное, глухое чувство. 

Он действительно не может вспомнить. 

Или боится, что вспомнит.

Дазай сжал виски руками, пытаясь отогнать этот призрак, что снова и снова возвращается, невидимый и молчаливый. Но его слова всё ещё звучат в голове, как эхом, отголоском какой-то давно забытой боли. 

Он закрыл глаза и снова повернулся к тем обрывкам памяти. Те моменты, что ускользают, как вода между пальцев. Но он не может от них убежать. 

— Ты ведь не хочешь умереть, правда? 

Снова его голос. Тот, который не звучал как вопрос, а как утверждение, что он уже знал ответ. 

Дазай молчит, даже не пытаясь скрыть свою усталость. Он мог бы сказать что-то о том, что не считает свою жизнь важной, о том, что устал от борьбы, но вместо этого просто поворачивает взгляд в сторону, уходит от этого разговора. 

— Почему ты такой холодный? 

Вопрос. Тот же самый вопрос, который звучал, как тихий упрёк. Как будто всё, что он делал, было недостаточно. Как будто его бесконечные попытки найти конец не были чем-то серьёзным, а просто игрой. 

Дазай молчит, не в силах дать внятный ответ. Он же не может признаться, что он хочет просто исчезнуть. Что смерть для него — это не конец, а освобождение. Но, несмотря на всё это, что-то в его душе снова тянет его за этот взгляд, за этот вопрос, за ту тонкую нить, что его связывает с этим человеком. 

Он помнит, как тот человек когда-то коснулся его руки. Легко, почти невзначай. Но в этом прикосновении было столько боли, что Дазай едва не вскрикнул. И всё же он не ушёл, не отвёл руки. 

Что это было? 

И почему его невозможно забыть? 

Он снова открывает глаза и смотрит в темноту. В комнате становится всё тише. Но в этом молчании его сознание начинает снова вертеться вокруг одного единственного вопроса, который так и не получает ответа. 

Почему не могу вспомнить? 

Почему не хочу помнить? 

Забыть или признать, что это был кто-то... кто был ему так близок?

Дазай сидел в тишине, пытаясь успокоить нервное дыхание. В голове снова всплыло то лицо, тот знакомый голос, что ускользали от него всё это время. Он знал, кто это был. Он наконец вспомнил. Но не мог поверить в это. Это было невозможно. 

Этот человек не мог быть тем, кто стоял за похищением. Это был кто-то, кто не способен на такую жестокость. Он был слишком... мягким, слишком искренним, слишком простым. Как можно было поверить, что тот, кто когда-то с ним делился самыми личными мыслями, кто дарил ему книги, кто в своём молчании предлагал поддержку, мог стать частью этого хаоса? 

Слишком много сомнений. Слишком много вопросов. 

Дазай поднял руку к лбу, пытаясь отпихнуть эту мысль, но она снова и снова возвращалась. Он не мог представить, чтобы этот человек причастен к таким делам. Он не мог представить, чтобы тот, кто когда-то искренне заботился, мог быть замешан в такой грязной игре. 

Но мысли продолжали мучить, как надоедливый шёпот. Он не мог поверить, не мог допустить. Это не мог быть он.

Дазай стоял у окна, его глаза были усталые, но решительные. Мысли не давали ему покоя, и с каждым мгновением становилось всё труднее отделить факты от иллюзий. Этот человек... Он не мог быть связан с похищением. Это невозможно. Он был... мёртв. 

Но как тогда объяснить всё, что происходило? Как можно было отмахнуться от того, что его лицо вновь и вновь появлялось в памяти, как будто он был живым, как будто всё, что произошло, было частью какой-то кошмарной игры? 

Он знал — физически этот человек не мог участвовать в этом. Он не мог совершить что-то подобное, ведь его уже не было в этом мире. Но почему же тогда его имя не давало покоя? Почему воспоминания не отпускали, а в голове возникал только один вопрос: кто на самом деле стоит за этим?

***

Дазай сидел на кладбище, облакотившись спиной о холодный надгробный камень. Ветер тихо шевелил траву у его ног, а над головой расстилалось тёмное, пустое небо. Рядом, воткнутая в землю, стояла лопата — простая, тяжёлая, принесённая им самим. 

Он склонил голову, глядя в пространство перед собой. 

«И что, чёрт возьми, я собираюсь делать?»

Мысль вертелась в голове, насмешливая и раздражающая. Всё это было... глупо. Абсурдно. Даже по его меркам. Он, сидит на кладбище посреди ночи, приволок сюда лопату, как будто всерьёз надеялся выкопать ответы из-под земли. Как будто мог откопать что-то, что изменит реальность. 

Он тихо усмехнулся, опустив голову. 

«Это даже для меня уже слишком, да?» 

Но, несмотря на всю очевидную нелепость ситуации, он не вставал и не уходил. Что-то внутри него упорно не позволяло просто развернуться и признать, что всё это бессмысленно.

Дазай сидел, не двигаясь, вглядываясь в темноту, которая тянулась перед ним. Холод камня за спиной казался единственной стабильной точкой в этом зыбком мире. Лопата рядом с ним напоминала о его намерениях, но он сам уже не был уверен, есть ли у этих намерений хоть какой-то смысл. 

«Ты и правда собираешься это сделать?»

Голос. 

Его собственные мысли вдруг приобрели звучание. Чужое. До боли знакомое. 

Дазай замер. 

В груди будто что-то сжалось, а затем разлилось волной глухого, неосознанного гнева. 

— ...Какого хрена... — выдохнул он, резко подняв голову. 

Он огляделся, но вокруг была лишь тьма. Только заброшенные могилы, ветер, гоняющий опавшие листья, и его собственная тень на земле. Но голос звучал так, словно его произнесли прямо рядом с ним. 

Нет. Не рядом. Внутри него. 

— Ты серьёзно? — голос снова раздался в его голове, и теперь он был чётче. Тихий, спокойный, но наполненный невыразимой тяжестью. — Ты и правда собираешься это сделать? 

Дазай резко сжал кулаки. 

— Заткнись, — прошипел он, но голос не исчез. 

Он снова откинулся на надгробие, запрокинув голову и прикрыв глаза. Его дыхание стало чуть тяжелее. 

Это было невозможно. Это было смешно. 

Но почему же тогда у него тряслись пальцы? Почему его сердце забилось чуть быстрее? 

Он знал этот голос. 

И знал, что он не должен был его слышать.

Дазай медленно поднялся на ноги, чувствуя, как холод ночного воздуха обволакивает его. Он повернулся к надгробию, о которое только что опирался, и внимательно посмотрел на него. Лунный свет скользил по выцветшему камню, освещая вырезанные на нём буквы.

Сакуноскэ Ода.

Имя, которое отзывалось эхом в его памяти. Человек, который когда-то был его другом, его наставником, его совестью. Тот, кто пытался направить его на путь света, даже когда сам тонул во тьме.

Дазай почувствовал, как внутри него поднимается волна эмоций. Гнев, печаль, сожаление — всё смешалось в один хаотичный клубок. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони, но он не обращал на это внимания.

«Почему?» — пронеслось у него в голове. — «Почему именно ты?»

Воспоминания нахлынули на него: тихие вечера, проведённые за обсуждением книг; спокойный голос Оды, задающий вопросы, которые заставляли задуматься; его неизменная доброта, даже в самые тёмные времена.

«Ты правда собираешься это сделать?» — снова прозвучал в его сознании тот же голос.

Дазай закрыл глаза, пытаясь подавить накатывающие чувства. Он знал, что Ода не одобрил бы его нынешних действий. Знал, что тот хотел для него другого пути.

Но Ода был мёртв. И никакие воспоминания или голоса из прошлого не могли этого изменить.

Дазай открыл глаза и снова посмотрел на надгробие. Буквы имени казались вырезанными не только на камне, но и на его сердце.

Сакуноскэ Ода.

Человек, который верил в него, даже когда он сам не верил в себя.

Дазай молча наклонился, схватил лопату и вонзил её в твёрдую, чуть отсыревшую землю. Лезвие вошло с глухим звуком, и он резко вывернул пласт, отбросив его в сторону.  

Он даже не осознавал, зачем делает это. Но остановиться не мог. 

Ты правда собираешься это сделать?

Голос снова пронёсся в его голове, но Дазай не остановился. Он только сильнее сжал рукоятку лопаты и продолжил копать. Каждый удар, каждый выброшенный ком земли казался механическим, автоматическим. 

"Знаешь, Дазай, я не верю, что ты по-настоящему хочешь умереть." 

Он скрипнул зубами. 

Очередной удар лопатой. Ещё один. Земля разлеталась в стороны, но внутри него что-то становилось только тяжелее. 

"Когда-нибудь ты поймёшь, что жизнь — это не просто игра. И не просто боль."

Он с силой вонзил лопату глубже, глубже, заставляя себя не думать, не слушать. 

"Дазай, когда-нибудь ты найдёшь причину жить." 

— Замолчи, — выдохнул он, едва слышно, но голос не исчезал. 

Он чувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Оду. На себя. На то, что не мог забыть. На то, что стоило ему хоть раз позволить этим воспоминаниям просочиться в сознание — и они уже не отпускали. 

"Если я умру, Дазай... живи за меня."

Дазай замер. 

Руки дрожали. Грудь сдавило, как в тисках. 

Он медленно посмотрел вниз, в едва выкопанную яму. Тьма внутри неё казалась почти бездонной. 

"Ты ведь не из тех, кто нарушает обещания... верно?" 

Дазай стиснул зубы, пальцы болезненно сжали рукоятку лопаты. Он снова всадил её в землю, но уже не был уверен, что хочет докопать до конца.

Дазай продолжал копать. Каждое движение было тяжёлым, ритмичным, почти загипнотизированным. Земля осыпалась, оставляя под его ногами темнеющую яму, но он не останавливался. 

Ему казалось, что это длится бесконечно. Влажный запах почвы смешивался с холодом ночи, а где-то вдалеке ухала сова. В остальном — только звук лопаты, рассекающей землю, и собственное дыхание. 

Это абсурд. Это неправильно.

Но он не бросил лопату. Он не остановился. 

"Ты ведь не из тех, кто нарушает обещания... верно?"

Проклятье. 

Глухой стук. 

Лезвие лопаты ударилось обо что-то твёрдое. 

Дазай застыл. Его сердце дёрнулось в груди. 

Он глубоко вдохнул, бросил лопату в сторону и осторожно опустился в яму, отбрасывая землю руками. Холодная древесина. Грубая, потрескавшаяся от времени поверхность. 

Гроб. 

Дазай наклонился, уперевшись ладонями в крышку. 

Холод прошёлся по его позвоночнику, но он не отдёрнул руки. 

Он только плотно сжал губы. 

— ...Ты же не собираешься вставать? — негромко пробормотал он, словно говоря сам с собой. 

Тишина. 

Дазай закрыл глаза, наклонив голову вперёд. 

"Ты правда собираешься это сделать?" 

Он медленно вытянул пальцы, коснувшись крышки. 

И толкнул её.

Крышка гроба со скрипом поддалась. 

Дазай медленно поднял её, и едва лунный свет проник внутрь, его пальцы непроизвольно сжались на древесине. 

Внутри... 

Его дыхание сбилось. 

Тела не было. 

Никаких следов разложения, никакой ткани, пропитанной временем. Только пустота. 

И игрушка. 

Глупая, безобразная тряпичная кукла, которую кто-то положил внутрь вместо останков. 

Похожая на него. 

Белая рубашка, коричневый плащ, даже едва намеченные бинты на руках. Грубые, словно сшитые наспех, но узнаваемые. 

И голова. 

Оторванная. 

Она валялась рядом с телом игрушки, её глаза были закатаны вверх, нарисованные чёрной краской, будто высмеивали его. 

Дазай смотрел на неё, не двигаясь. 

Его пальцы дрогнули, когда он потянулся к кукле, но в последний момент он сжал руку в кулак. 

Живот свело. 

Глухое, липкое ощущение страха поднялось внутри, но его лицо оставалось бесстрастным. 

Этого не может быть.

Его сердце билось ровно, спокойно. 

Но это случилось.

Он заставил себя выдохнуть, медленно опустив веки. 

В голове всё ещё звучал голос. 

"Ты правда собираешься это сделать?" 

Дазай открыл глаза и посмотрел на пустой гроб. 

Кто-то уже играл в эту игру. 

И он, как всегда, оказался пешкой, даже не заметив, когда его поставили на доску.

Дазай смотрел в пустой гроб. На куклу с оторванной головой, на закатанные нарисованные глаза. 

Что-то внутри него сломалось. 

Он не мог понять, что именно, но почувствовал, как ноги ослабли. Колени подкосились, и он рухнул обратно на землю. 

Воздух вырвался из его лёгких тяжёлым, рваным вдохом. 

Руки дрожали. 

Грудь сдавило так сильно, будто его лёгкие заполнились камнями. 

А потом... он закричал. 

Глухо, надрывно, будто сам этого не осознавая. 

Крик разорвал ночную тишину, отражаясь от надгробий, теряясь в холодном воздухе. Это не было похоже на человеческий звук — больше на дикий, животный вой, полный чего-то, что он не мог назвать. 

Боль. 

Отчаяние. 

Пустота, которую невозможно заполнить. 

Он не плакал, он разрушался.

Сгибался пополам, вдавливая ладони в землю, пытаясь хоть за что-то зацепиться, но ничего не оставалось. 

Ничего. 

Пальцы вцепились в влажную землю, но это не помогло. 

Воздуха не хватало. 

Он не знал, из-за чего рыдает. 

Из-за того, что тело исчезло? Из-за того, что кто-то играл с ним, вытаскивая призраков прошлого? Из-за Оды? 

Или потому, что в эту секунду он понял — надежда, которую он хранил глубоко внутри, надежда на то, что всё это ошибка, что он когда-нибудь проснётся и увидит Оду живым, — была разрушена окончательно? 

Он зажмурился, стиснул зубы, но не смог сдержать новых рыданий. 

Дазай не знал, сколько времени прошло. Может, минуты. Может, часы. 

Но, когда его тело наконец обессиленно замерло, он понял одно. 

Назад пути уже нет.

Дазай не помнил, сколько времени прошло. 

Он просто сидел, сгорбившись, опустив голову, вцепившись пальцами в холодную, влажную землю. Его тело было тяжёлым, он чувствовал себя опустошённым до самой сути, как будто что-то внутри него выгорело дотла. 

Ночь медленно уступала место серому утреннему свету. Где-то вдали начинали петь первые птицы. Тишина, которая давила всю ночь, теперь смягчилась лёгкими, почти незаметными звуками пробуждающегося города. 

Дазай поднял голову. 

Его глаза были сухими, но лицо казалось чужим. 

Он больше не смотрел на гроб, на куклу. Он даже не пытался искать объяснения. Всё это уже не имело значения. 

Механически, будто в трансе, он поднялся на ноги. 

На него давил липкий холод ночи, одежда была испачкана землёй, пальцы дрожали, но он не обратил на это внимания. 

Просто развернулся и пошёл. 

Без цели, без направления. 

Просто подальше отсюда. 

Подальше от пустого гроба. 

От вопросов, на которые он боялся искать ответы. 

От всего. 

Шаг. Ещё один. 

Мир вокруг него начал оживать, но он не чувствовал себя его частью. 

Он просто исчезал в сером утреннем свете.