Cœur (Сердце)

Оказавшись в кабинете, он бережно опустил ношу на высокую кушетку и принялся путаться в жестких узлах одеяла, пока наконец не освободил девчонку. Малышка осталась в одной застиранной рубахе. Непривычно бледная, без единого признака жара, но с глубокими синеватыми тенями вокруг плотно закрытых глаз.

Врач придвинул круглый крутящийся стул, согрел ладони друг о друга и приложил холодную мембрану к её рёбрам.

Николас стоял рядом, удерживая сестру за худые плечи, пока Бьёрн оставался у двери, внимательно наблюдая за каждым движением доктора.

— В лёгких чисто, ни хрипов, ни простуды здесь нет, — мужчина наконец убрал трубку и посмотрел на брата снизу вверх. — На что жаловалась перед тем, как слечь?

— Голова у неё раскалывалась, — неохотно выговорил тот. — Кружилось всё, на грудь показывала... а потом просто отключаться начала. Два раза за неделю, прямо на полу в кухне.

Доктор вздохнул, потёр переносицу и повернулся к столу, где лежал чистый бланк.

— Это не простуда, парень. С сердцем беда, мотор сбоит. Начинает лупить без видимой причины под двести ударов, кровь просто не успевает дойти до головы, отсюда и обмороки ваши, и боль. Если этот бешеный ритм держится в верхней части, в предсердиях, то девчонка помучается, но перетерпит. А вот если сбой пойдёт ниже, в желудочки, сердце просто захлебнётся собственной кровью и встанет. Без сильных лекарств под рукой вы её в такой приступ не вернёте. В роду у вас никто так не падал?

— Отец, — Николас сглотнул, и его челюсти сжались так, что на щеках проступили острые углы. — В поле нашли три года назад. Сказали, солнце припекло.

— Значит, наследственное, — врач заскрипел перьевой ручкой по бумаге, не глядя на парней. — В приходе вы её не удержите, там даже фельдшера нет. Нужны немецкие ампулы, чтобы гасить эти приступы в самом начале, коробка как раз осталась в центральной аптеке через дорогу. За осмотр денег не возьму, это пойдёт по ведомости епархии, но за рецепт и само лекарство придётся платить наличными. Там государственная касса.

Сосед даже не посмотрел на протянутый листок, его взгляд намертво прикипел к столу:
— Сколько?

— Семь долларов за коробку и доллар за бланк.

Ник медленно залез за пазуху, вытащил оттуда горсть монет вместе со старыми часами на потёртой цепочке и молча выложил всё это прямо на медицинские бумаги.

— Возьмите. Часы исправные, чистокровное серебро, отцовские ещё. Я в пятницу расчёт заберу и привеззу остаток, до копейки отдам, честное слово.

Мужчина посмотрел на потемневшую луковицу часов, затем перевёл взгляд на парня. Он аккуратно, кончиками пальцев, пододвинул серебро обратно к краю стола.

— Я не хозяин аптеки, сынок. Был бы мой прилавок забрал бы твои часы и слова бы не сказал. Но там сидит кассир, у него проверка каждую субботу, ему твоё серебро в отчёт вместо казённых марок не вшить.

Парень у двери молча оттолкнулся от косяка и сделал два размашистых шага к столу. Рука в кармане куртки наткнулась на перетянутую резинкой пачку — всё, что он вчера со скандалом выбил у Грина за работу. В голове на секунду всплыло лицо бабки, счета за керосин и пустой ящик на приходском прилавке.

Бьёрн рванул пачку наружу, сдёрнул резинку и, почти не глядя, отсчитал пять измятых купюр. Бросил их прямо поверх тощих монет соседа, чувствуя, как внутри всё сворачивается от тупой злости на самого себя.

— Забирай свои железки, Хеддон, — процедил он, упрямо смотря в стену мимо побелевшего лица соседа, и первым перехватил со стола рецепт. — Заворачивай мелкую. Надо успеть до перерыва.