была самой важной победой в моей жизни.

Милиса

Портовая контора Антонио в Мессине всегда напоминала мне военный штаб. Это было массивное трехэтажное здание из серого камня, расположенное у самого пирса. Здесь всё подчинялось железной воле моего мужа. Посторонние сюда не заглядывали, а те, кто приходил по делу, говорили тихо и держали руки на виду.

Черный внедорожник мягко затормозил у главного входа. Луис тут же обошел машину и открыл мне дверь, уважительно склонив голову.

— Добрый день, донна Милиса, — негромко произнес он, протягивая руку, чтобы помочь мне выйти.

— Спасибо, Луис, — я кивнула, поправляя подол своего строгого элегантного платья винного цвета.

Следом за мной из машины буквально выпрыгнул Марко. Девятилетний сын тут же поправил воротник своей рубашки и смерил взглядом стоявших у входа охранников — точно так же, как это делал его отец. Аврору я взяла за руку. Трехлетняя разбойница в пышном платьице и лакированных туфельках крепко вцепилась в мои пальцы, с любопытством озираясь по сторонам. Мы приехали без предупреждения, решив устроить Антонио сюрприз и забрать его на семейный обед.

Мы вошли внутрь. Охрана на первом этаже мгновенно выпрямилась по струнке, бесшумно освобождая нам дорогу к личному лифту Дона.

Когда двери лифта открылись на верхнем, третьем этаже, нас встретила абсолютная, деловая тишина. Но стоило мне сделать несколько шагов по коридору к приемной, как я заметила новую деталь. За широким столом секретаря сидела незнакомая мне девушка. Платиновая блондинка с чересчур ярким макияжем и в блузке с чуть более глубоким вырезом, чем того требовал строгий дресс-код конторы Rossi. Она увлеченно разглядывала свой маникюр, но стоило каблукам моих туфель отчетливо цокнуть по мрамору, как она резко подняла голову.

В её глазах промелькнуло явное недоумение, которое в ту же секунду сменилось высокомерной, холодной маской. Она не знала меня в лицо — Антонио редко позволял семье появляться в офисе, оберегая наш покой.

— Добрый день. Вы к кому? — довольно сухо и небрежно спросила она на итальянском, даже не поднявшись со своего места. Её взгляд скользнул по мне, задержался на Марко и остановился на Авроре. — У дона Антонио сейчас важные документы, он не принимает посетителей. Тем более с детьми. Для частных вопросов есть другие дни.

Я почувствовала, как моя горячая испанская кровь мгновенно закипела, но внешне я не выдала ни единого мускула. Моя осанка стала еще прямее, а янтарные глаза потемнели, превращаясь в два куска льда. Я посмотрела на нее сверху вниз — так, как умела смотреть только хозяйка этого клана.

Марко рядом со мной мгновенно насупился. На его детском лице проступила чистая отцовская суровость; он сделал шаг вперед, заслоняя собой маленькую сестру, и сжал кулаки.

— Извините? — мой голос прозвучал тихо, но в нем прорезалась такая леденящая, непреклонная сталь, что секретарша невольно вздрогнула. — Повторите, что вы сейчас сказали?

— Я говорю, что босс занят, — уже чуть менее уверенно, но всё еще пытаясь держать тон, произнесла она. — У него на важной встрече синьора Витале, директор крупной судоходной компании. У них важные переговоры, и мешать им нельзя. Запись только через...

Она не успела договорить. Тяжелая дубовая дверь кабинета позади нее резко распахнулась с глухим стуком.

В проеме показалась синьора Кьяра Витале. Она была безупречно одета в дорогой брючный костюм, её идеальная укладка и уверенная улыбка так и транслировали статус успешной бизнес-леди. Кьяра сделала шаг в приемную, бросив мимолетный, собственнический взгляд назад, в глубь кабинета Антонио, а затем перевела его на нас.

И в эту долю секунды я всё поняла. Её манеры были идеальными, но то, как её оценивающий, хищный взгляд задержался на мне, а на губах мелькнула едва заметная, сниспитательная улыбка, выдало её с потрохами. Эта женщина пришла в контору Росси не просто подписывать портовые контракты. Она пришла за моим мужчиной. Она прощупывала почву, уверенная, что её деловой статус дает ей право претендовать на Дона Сицилии.

Моя испанская гордость взвилась на дыбы. Я сделала медленный, плавный шаг вперед, сокращая расстояние между нами. Вся моя мягкость домашней мамы испарилась, уступив место леденящей ярости законной жены Дона.

Антонио

Я сидел за столом переговоров, когда до моего слуха долетел знакомый, звонкий цокот каблуков в приемной. Этот шаг я узнал бы из тысячи. А затем раздался ледяной, строгий голос моей жены, в котором звенела чистая, опасная сталь.

Я мгновенно поднялся со стула, на ходу застегивая пуговицу пиджака. Кьяра Витале, сидевшая напротив, тоже поднялась и с легким любопытством шагнула к дверям первой. Я вышел следом за ней.

Картина, представшая перед нами, заставила меня похолодеть. В приемной стояла Милиса — прямая, гордая, излучающая такую сокрушительную царственную ярость, что воздух вокруг, казалось, сгустился. Рядом с ней Марко буравил новую секретаршу ледяным взглядом Rossi, а Аврора испуганно прижималась к материнскому бедру. А за столом бледнела блондинка-секретарь.

Стоило мне появиться, как секретарша вскочила со своего места, лепеча:
— Дон Антонио, вот, эти посетители утверждают, что...

— Замолчи, — оборвал её я. Мой низкий, рокочущий бас прозвучал как удар грома. Секретарша осеклась, её лицо в долю секунды стало мертвенно-белым.

Я проигнорировал её, делая три широких шага навстречу своей семье. Вся моя суровость мгновенно испарилась, уступив место глубокой, мягкой нежности. Я подошел к Милисе, обнял её за талию и крепко поцеловал в губы, заставляя её строгий взгляд наконец оттаять.

— *Mi amor*, почему ты не предупредила, что приедешь? — негромко спросил я на испанском.

— Мы хотели устроить тебе сюрприз и забрать на обед, Тони, — ответила Милиса. Её голос стал мягче, но она всё еще держала спину идеально прямой. Она повернула голову к Кьяре Витале, и её взгляд стал убийственно острым. — Но твоя новая сотрудница считает, что мне и твоим детям здесь не место. Да и у тебя, я вижу, очень... увлекательные переговоры.

Кьяра Витале, быстро оценив обстановку, попыталась вернуть себе контроль. Она сделала шаг вперед, натянув безупречную деловую улыбку, и обратилась ко мне, демонстративно игнорируя Милису:

— Дон Антонио, мы ведь еще не закончили обсуждение вечерней отгрузки. Мой водитель как раз забронировал столик в ресторане у набережной. Мы могли бы поехать туда вместе и спокойно завершить наши дела... без лишнего шума.

Она сделала явный акцент на слове «вместе», скользнув взглядом по моей рубашке. Это была глупая, фатальная ошибка. Она решила, что может соперничать с хозяйкой моего дома.

Милиса отреагировала мгновенно. С легким шорохом шелка она положила свою ладонь мне на грудь, прямо над моим сердцем, заставляя меня еще сильнее, собственнически прижать её к своему боку.

— Приятно слышать, синьора Витале, что ваши дела в Мессине зависят от графиков моего мужа, — негромко, но с такой сокрушительной, леденящей улыбкой произнесла Милиса, глядя Кьяре прямо в глаза. — Но вы ошибаетесь. Ваша совместная работа на сегодня окончена. И на ближайшее время — тоже. Мой муж никуда с вами не поедет. Антонио, дорогой, переведи дальнейшие переговоры с компанией Витале на своего заместителя. Нам ведь не нужно, чтобы синьора тратила свое драгоценное время на личные визиты в твой кабинет?

Кьяра на секунду изменилась в лице. Её безупречная маска бизнес-леди дала глубокую трещину. Она поняла, что её скрытые мотивы были раскрыты и растоптаны в ту же секунду.

Марко рядом со мной, почувствовав стальную волю матери, сделал еще один шаг вперед. Девятилетний парень буквально заблокировал Кьяре проход к Авроре, а его взгляд стал абсолютно ледяным, копируя мою худшую портовую суровость.

Я посмотрел на Кьяру, и в моих глазах не осталось ни капли партнерского дружелюбия. Для меня существовал только один закон — покой моей жены. Если кто-то смел посягнуть на мою семью или заставить Милису злиться, этот человек переставал для меня существовать.

— Моя жена права, Кьяра, — тяжело и весомо произнес я на итальянском, и мой бас заставил директора судоходной компании невольно отступить назад к лифту. — С завтрашнего дня все документы по вашим судам будет подписывать мой заместитель. Моё личное участие вам больше не требуется. В моем кабинете вам делать больше нечего. Прощайте.

Кьяра судорожно сглотнула, натянуто кивнула и, не сказав больше ни слова, почти бегом направилась к открывшимся дверям лифта. Её амбиции увезти Дона Rossi разбились о глухую стену нашего брака.

Я повернулся к секретарше, которая к этому моменту уже трясущимися руками запихивала свои вещи в сумку.

— Пять минут, чтобы тебя здесь не было, — коротко бросил я. Через секунду в приемной не осталось никого, кроме моей семьи.

Я тяжело вздохнул, убирая всю леденящую строгость, и опустился на одно колено перед детьми. Марко тут же расслабил кулаки и гордо приподнял подбородок, довольный нашей общей победой. Аврора с радостным писком «Папа!» бросилась ко мне, и я подхватил её на руки, крепко прижимая к своей груди.

Выпрямившись, я притянул Милису к себе свободной рукой, целуя её в висок и чувствуя, как её напряженные плечи наконец расслабляются.

— Ты бываешь очень опасной, когда защищаешь свой дом, *mi amor*, — тихо, с глубокой нежностью прошептал я ей на ухо на испанском, пока мы заходили в мой кабинет. — Мне почти стало жаль синьору Витале.

Милиса подняла на меня свои янтарные глаза, в которых еще догорали угольки недавней ярости, но на губах уже играла мягкая, победоносная улыбка настоящей королевы.

— Пусть радуется, Тони, что я просто выставила её отсюда. Ни одна женщина на Сицилии не имеет права смотреть на моего мужа так, словно его можно увезти. Ты принадлежишь этой семье. И точка.

Я низко, грудно рассмеялся, закрывая дверь кабинета на замок и полностью отрезая нас от внешнего рабочего хаоса. Мой закон был незыблем, моя жена была прекрасна в своей строгой гордости, и я знал, что пока дон Антонио Rossi дышит, его крепость не возьмет ни один шторм в мире.

Милиса

Всю дорогу от Мессины до нашей виллы в салоне внедорожника стояла удушливая, звенящая тишина. Дети, утомленные бурной сценой в офисе, притихли на заднем сиденье. Девятилетний Марко задумчиво смотрел в окно, а трехлетняя Аврора, обняв свою любимую куклу, быстро заснула, сморенная полуденным зноем.

Антонио сидел рядом со мной, расслабленный и абсолютно спокойный. Он вел машину одной рукой, уверенно перехватывая руль на крутых сицилийских поворотах, и время от времени бросал на меня непонимающие взгляды. Его это даже забавляло. Он искренне считал, что инцидент исчерпан: секретарша уволена, синьора Витале выставлена за дверь, а значит, проблема решена. Его толстокожая мужская практичность просто не способна была осознать масштаб той катастрофы, которая сейчас разрывала меня изнутри.

Он не заметил. Он ничего, черт возьми, не заметил! Ни того, как Кьяра облизывала его глазами, ни её вкрадчивого тона, ни прямого приглашения уехать «вдвоем в подходящую обстановку». Для моего монументального мужа это были просто переговоры о сухогрузах. И эта его слепота ранила меня сильнее, чем наглость самой Витале.

Когда машина наконец затормозила у крыльца виллы, я первой вышла из салона, даже не дожидаясь, пока Луис откроет мне дверь.

— Луис, забери Аврору и отведи детей в детское крыло. Пусть Сильвия накроет им обед там, — сухо, не оборачиваясь, скомандовала я на итальянском. В моем голосе звенела такая леденящая сталь, что начальник охраны лишь молча и быстро склонил голову, мгновенно уводя Марко и спящую малышку в дом.

Я стремительно поднялась по мраморной лестнице и направилась прямиком в нашу спальню. Тяжелые шаги Антонио раздавались прямо за моей спиной.

Стоило мне переступить порог комнаты, как я резко развернулась, на ходу сбрасывая туфли. Осанка прямая, кулаки сжаты, а внутри полыхает чистое, неуправляемое испанское пламя.

— Милиса, ради всего святого, объясни мне, что происходит? — Антонио закрыл за собой массивную дубовую дверь и устало ослабил узел галстука. Его низкий бас звучал глухо, а между густых бровей залегла глубокая складка. — Мы не поехали в ресторан, прислуга напугана, дети притихли. Из-за чего ты устроила этот холодный прием? Из-за Кьяры? Это же просто бизнес, мы закрывали контракт!

— Бизнес?! — мой голос сорвался, и я перешла на родной испанский, не в силах больше сдерживать ярость. — Ты слепой, Антонио?! Или ты просто притворяешься?! Ты стоял там как истукан, пока эта женщина едва ли не вешалась тебе на шею! Она открыто, при твоих детях и твоей жене, приглашала тебя в ресторан, чтобы «завершить дела вдвоем»! Она смотрела на тебя так, словно уже мысленно раздела в твоем собственном кабинете! А ты... ты просто стоял и кивал ей своими портовыми графиками!

Антонио

Я смотрел на Милису и чувствовал, как внутри меня начинает закипать ответное, тяжелое сицилийское упрямство. Её обвинения были настолько абсурдными и несправедливыми, что у меня на секунду перехватило дыхание.

Я сделал шаг вперед, нависая над ней своим огромным силуэтом, и швырнул галстук на кресло. Мой голос опустился до опасного, рокочущего баритона, который обычно заставлял моих капо в порту бледнеть от страха.

— Слепой?! — отрезал я на итальянском, чеканя каждое слово со свинцовой тяжестью. — Избавь меня от своих испанских драм, Милиса! Я Дон этой чертовой провинции, и половина Сицилии смотрит на меня так, будто хочет получить от меня кусок. Кьяра Витале — директор компании, которая приносит нам миллионы. Мне плевать, как она на меня смотрит, мне плевать на её духи и её платья! Для меня существуют только цифры в документах! Я никогда не давал ей повода, я уволил секретаршу по первому твоему слову и передал дела заместителю, чтобы ты успокоилась! Какого черта тебе еще нужно?!

— Мне нужно, чтобы мой мужчина видел границы! — Милиса сделала шаг мне навстречу, ни на секунду не спасовав перед моим гневом. Её янтарные глаза буквально горели диким, опасным огнем. — Ты видишь только свои доки, Антонио! Но я женщина, и я не потерплю, чтобы какая-то сицилийская сучка думала, что Дона Росси можно поманить хорошим ужином и деловым партнером! Ты принадлежишь этой семье! Ты мой муж! И если ты не способен осадить женщину, которая переходит черту, это сделаю я! Но твоя святая простота оскорбляет меня больше, чем её наглость!

— Моя простота?! — я сделал еще один тяжелый шаг, сокращая расстояние между нами до минимума. Мои ладони с силой легли на её хрупкие плечи. Не для того, чтобы причинить боль, а чтобы зафиксировать её, остановить этот бушующий поток обвинений. — Послушай меня внимательно, Милиса. Хватит. Прекрати эту истерику.

Она попыталась вырваться, дернув плечом, но моя хватка была железной. Я заставил её посмотреть мне прямо в глаза, вбивая свой авторитет в каждую строчку разговора.

— Ты — моя жена, — жестко, без тени улыбки произнес я, и мой бас заставил комнату завибрировать. — Других женщин для меня нет и быть не может. Кьяра Витале для меня пустое место, пыль на моих ботинках. И мне оскорбительно слышать, что ты сомневаешься во мне после стольких лет. Я содержу этот дом, я защищаю тебя и наших детей в Мессине, и я не позволю устраивать сцены ревности на пустом месте из-за того, что ты что-то там себе разглядела! Ты беременна, тебе нужен покой, а ты устраиваешь хаос в моем доме!

Милиса замерла под моими руками. Её дыхание было частым, прерывистым, а грудь бурно вздымалась под шелком платья. На её щеках пылал пунцовый румянец ярости. Она посмотрела на мои пальцы на своих плечах, затем снова подняла взгляд — ледяной, гордый и глубоко оскорбленный.

— Отпусти меня, Антонио, — тихо, со свистящей сталью в голосе произнесла она на испанском. — Ты ничего не понял. Абсолютно ничего. И пока ты не поймешь, почему я так зла, не подходи ко мне. Мне нужно побыть одной.

Она резко сбросила мои руки, развернулась и быстрыми шагами вышла на балкон, с силой захлопнув за собой стеклянную дверь.

Я остался стоять посреди спальни, тяжело дыша и сжимая кулаки. Внутри меня бушевала буря. Наша нерушимая цитадель Rossi впервые дала глубокую, болезненную трещину, и я, со всей своей портовой властью и миллионными контрактами, абсолютно не знал, как этот шторм остановить.

Милиса

Стеклянная дверь балкона отсекла меня от тяжелого дыхания Антонио, но не от той удушливой ярости, что по-прежнему сжимала моё горло. Я подошла к кованым перилам и до боли сжала их пальцами. Ночная Сицилия расстилалась внизу черным бархатным ковром, усыпанным редкими огнями, а море шумело так спокойно, словно в паре метров от него, в нашей спальне, только что не рушился мир.

Прохладный ветер коснулся моего лица, но испанское пламя внутри не думало гаснуть. Каждое слово Антонио, каждый его тяжелый шаг звенели в моих ушах оскорблением.

«Ты беременна, тебе нужен покой...» Как он легко списал всё на мои гормоны! Как удобно запереть мой гнев в рамки обычной женской истерики, чтобы не признавать собственную слепоту!

Я обернулась и сквозь стекло посмотрела вглубь комнаты. Антонио всё еще стоял там. В полумраке спальни его огромный силуэт казался высеченным из сицилийской скалы. Он запустил пальцы в жесткие темные волосы и тяжело выдохнул, глядя на брошенный галстук. Мужчина, перед которым трепетал весь порт Мессины, сейчас выглядел растерянным. Его монументальная, прямолинейная логика Rossi просто не справлялась с тем, что нельзя было измерить цифрами или подчинить приказом.

Я знала, что он предан мне. Знала, что для него Кьяра Витале — пустое место. Но то, что мне пришлось буквально силой вырывать уважение к нашему браку перед чужой женщиной, оставило на губах горький привкус. Я защитила свой дом, но цена этой победы сейчас казалась слишком высокой.

Антонио

Я смотрел на тонкую фигуру Милисы за стеклом балкона. Ветер развевал подол её винного платья, и в этом ночном полумраке она казалась хрупкой, почти невесомой. Мой гнев, подпитанный упрямой сицилийской гордостью, медленно остывал, оставляя после себя лишь глухую, давящую пустоту в груди.

Я перевел взгляд на свои широкие ладони. Мозолистые, привыкшие к жесткой работе и рукоятке оружия. Я всю жизнь строил эту крепость, чтобы защитить её. Я убирал с её пути любую угрозу, давил врагов, держал порты в железном кулаке только ради того, чтобы здесь, на нашей вилле, она была в абсолютной безопасности. И вот теперь я сам стал причиной её слез.

«Ты ничего не понял. Абсолютно ничего...» — её свистящий испанский до сих пор стоял у меня в ушах.

Я тяжело опустился на край нашей огромной кровати, уперев локти в колени. Моя портовая практичность упрямо твердила, что я сделал всё правильно: Витале уволена с нашей орбиты, контракты переведены на Луиса, секретарша вышвырнута. Но глядя на то, как Милиса обнимает себя за плечи на холодном ветру, я впервые начал осознавать, что сталь моего характера на этот раз ударила по самому дорогому.

Я защитил её от Кьяры, но не защитил от чувства, что её муж допустил чужую женщину слишком близко. Для Дона Сицилии это был промах. Для мужа — непростительная слепота.

Шторм Rossi, который всегда сметал моих врагов, сейчас запер меня в ловушке собственной спальни. И впервые в жизни я не знал, какое решение принять, чтобы вернуть покой женщине, которая носила под сердцем мою кровь.

Антонио

Я долго сидел в темноте, слушая мерный шум прибоя и собственное сердце, которое, казалось, стучало в унисон с этим беспокойным морем. Мои мысли, обычно четкие и структурированные, как портовые графики, сейчас превратились в спутанный узел.

Я встал и медленно, стараясь не скрипеть половицами, подошел к балконной двери. Милиса не обернулась. Она продолжала смотреть куда-то вдаль, за горизонт, туда, где в ночной мгле угасали огни Мессины.

Я не стал открывать дверь сразу. Я просто стоял, опираясь ладонью на холодное стекло, и смотрел на её профиль. Тонкая линия шеи, гордая осанка, которая не сдавалась даже в моменты самой горькой обиды. Я понял, что совершил еще одну ошибку: я пытался подавить её ярость своим авторитетом, вместо того чтобы просто признать, что она имела право на эту ревность. Она защищала наше гнездо, а я — вместо того чтобы встать рядом — начал защищать свою безупречную логику.

Я осторожно потянул за ручку и вышел на балкон. Ночной воздух сразу обдал холодом, но я его почти не почувствовал. Я подошел к ней со спины и очень медленно, чтобы дать ей возможность отстраниться, положил руки ей на плечи.

Она вздрогнула, но не ушла. Я почувствовал, как она затаила дыхание.

— Я не слеп, Милиса, — очень тихо, почти шепотом, произнес я ей на ухо. Мой голос, обычно твердый как гранит, сейчас был глухим и лишенным всякого доминирования. — Я просто привык, что всё, что находится вне нашего дома, — это серый шум. Цифры, контракты, люди, которые хотят от меня выгоды. Я никогда не впускал их в тот мир, где существуешь ты. Но я забыл, что для тебя этот шум может звучать иначе.

Я нежно, почти благоговейно провел ладонями вниз по её рукам, переплетая свои пальцы с её тонкими, холодными пальцами.

— Прости меня. Не за то, что я делал в офисе — там я останусь непреклонен, — но за то, что я заставил тебя чувствовать себя неуслышанной в собственном доме. Ты — королева этой виллы, и ни одна тень, ни одна женщина, ни один бизнес-партнер не стоят того, чтобы хоть на миг огорчить тебя.

Милиса

Его слова, произнесенные этим редким, уязвимым шепотом, отозвались во мне острой, болезненной волной. Его большие, теплые ладони, которые так привычно защищали меня от всего мира, сейчас просто держали меня, не требуя послушания, не диктуя свою волю.

Я медленно повернулась в его руках. В тусклом свете звезд я видела его лицо — жесткие черты, которые сейчас смягчились под бременем осознания. В его темных глазах не было того Дона, перед которым склонялся остров. Там был только мой Тони. Мужчина, который, несмотря на всю свою силу, учился любить так, как я этого заслуживала.

Я прижалась лбом к его груди, слушая, как под рубашкой ровно и тяжело бьется его сердце. Вся та ярость, что клокотала во мне последние часы, превратилась в тихую, глубокую печаль, которая, впрочем, не имела ничего общего с поражением.

— Ты называешь это «серым шумом», — тихо произнесла я, чувствуя, как слёзы наконец готовы пролиться, — но для меня это была угроза. Не потому что я боюсь конкуренции, Тони. А потому что я боюсь потерять ту единственную истину, которую мы с тобой построили. Ты — моя крепость. Если крепость дает трещину, мне становится нечем дышать.

Он крепче прижал меня к себе, накрывая мои плечи полами своего пиджака, который он набросил на меня еще до того, как выйти на балкон.

— Крепость не рухнет, — ответил он, и в его голосе снова прорезалась та самая уверенность, которая всегда возвращала мне чувство безопасности. — Она просто станет крепче после этого шторма. Больше ни одна душа не переступит порог моего офиса, если это будет угрожать нашему миру. Я лично прослежу за тем, чтобы Кьяра Витале никогда больше не оказалась в зоне твоей видимости.

Я закрыла глаза, позволяя ему укрыть меня от ночной прохлады. Буря утихла. Осталась только тишина перед рассветом и осознание того, что мы оба — и Дон, и его жена — сделали шаг навстречу друг другу через эту пропасть недопонимания.

— Идем внутрь, — тихо попросил он, бережно подхватывая меня на руки. — Тебе нужно спать. И нашему ребенку тоже.

Когда он внес меня в спальню, на вилле Rossi царил полный покой. Мы прошли через этот раскол, через гнев и гордость, но когда он уложил меня в постель и лег рядом, притягивая к себе, я знала одно: завтра наступит новый день, и в этом доме снова будет править только наш закон. Его сицилийская мощь и моя испанская душа снова стали единым целым.

Антонио

Я лежал в полумраке, слушая мерное дыхание Милисы. Она спала, крепко прижавшись ко мне, и в этом было столько доверия, что каждый вздох казался мне драгоценным. Я не спал. В моей голове по-прежнему крутились мысли о вчерашнем разговоре, о трещине, которую я обязан был устранить.

Телефон в кармане пиджака, брошенного на кресло, тихо вибрировал. Я нахмурился. Кому приспичило писать в три часа ночи? Я осторожно высвободил руку из-под Милисы, стараясь не разбудить её, и дотянулся до устройства.

Экран вспыхнул холодным светом. Кьяра.

Мои челюсти сжались. Я не хотел открывать, но профессиональная привычка — всегда знать, от кого исходит угроза, — взяла верх. Я открыл сообщение. На экране развернулось фото: Кьяра в полумраке своего кабинета, в одном лишь кружевном белье, вызывающая поза, хищный взгляд. Под текстом — призыв к «неформальному» обсуждению контракта.

Внутри меня вскипела ярость, холодная и острая, как сталь. Это была не просто наглость — это была открытая провокация, направленная прямо в сердце моего дома.

Я не раздумывая начал печатать ответ, но в ту же секунду Милиса зашевелилась во сне. Она тихо вздохнула, приоткрыла глаза и, еще не проснувшись окончательно, потянулась ко мне, инстинктивно ища тепла. Её рука легла мне на грудь, а сонная улыбка, адресованная мне, заставила моё сердце пропустить удар.

Я понял, что не могу позволить этой грязи даже коснуться воздуха в этой комнате.

Я быстро смахнул уведомление, не дожидаясь ответа Кьяры. Мои пальцы двигались быстро и жестко: *«Удалить чат», «Заблокировать контакт»*.

Милиса приоткрыла глаза, щурясь от слабого света экрана, который я уже успел погасить.

— Тони? — сонно пробормотала она, в её голосе всё еще слышались отголоски вчерашней обиды. — Что случилось?

Я убрал телефон под подушку, развернулся и крепко обнял её, прижимая к себе так, словно хотел защитить от всего мира. Я уткнулся носом в её волосы, чувствуя их аромат — единственный запах, который имел значение.

— Ничего, *mi amor*, — тихо сказал я, стараясь сделать голос максимально спокойным. — Просто сработал сигнал в порту. Я уже всё уладил. Спи.

Она доверчиво прижалась ко мне, чувствуя мою решимость, и через мгновение её дыхание снова стало ровным. Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри меня устанавливается ледяной контроль. Я только что удалил не просто контакт, а саму возможность Кьяры существовать в моей жизни.

Завтра наступит новый день. И завтра я найду способ сделать так, чтобы синьора Витале пожалела о том, что вообще когда-либо знала моё имя. Но сегодня... сегодня я буду просто её мужем. Я чувствовал, как мир внутри нашей спальни снова обретает целостность, и эта тишина была самой важной победой в моей жизни.