Пять лет спустя и новый узел на струне

Милиса

В Палермо пришел май. Наш огромный сад, который Антонио приказал расширить и укрепить новыми каменными стенами сразу после того, как Бруклин превратился в пепел, сейчас буквально полыхал яркими красками. Цвели лимоны, пахло нагретой хвоей, а с моря дул легкий, освежающий бриз.

Я сидела в плетёном кресле на нашей любимой веранде, лениво помешивая остывающий ромашковый чай. Из открытых окон кабинета Антонио на первом этаже доносился мерный, монотонный бубнеж. Мой муж был на работе, хотя фактически никуда не уезжал — вся его огромная империя теперь управлялась отсюда, из нашей сицилийской крепости. Сейчас он проводил закрытое селекторное совещание с Фабио и Лоренцо Руссо по поводу новых торговых путей в Атлантике. Пять лет назад мы выжгли всех, кто смел дышать в нашу сторону — семьи **Браун**, **Бернард**, **Сильва**, **Лопес** и **Ел Армани** остались лишь строчками в архивных отчетах. С тех пор никто на континенте не рисковал даже косо посмотреть на клан Росси.

— Мама! Смотри, как я могу! — звонкий, до боли знакомый голосок заставил меня отвлечься от мыслей.

По зеленому газону с криком несся наш Марко. Нашему сыну исполнилось пять лет. Это был удивительный, гремучий коктейль из моей внешности и железного отцовского характера. Светлые, как у меня, волосы были взъерошены, но когда он оборачивался, на меня смотрели точно такие же тяжелые, проницательные темно-серые глаза, как у дона Росси.

Марко с разбегу запрыгнул на невысокий парапет, балансируя руками, на которых красовались забавные детские часы — подарок дяди Фабио.

— Марко, осторожнее, — мягко укорила я его, поднимаясь с кресла. — Если ты разобьешь коленку, твой отец уволит всю личную гвардию вместе с Луисом за то, что они не поймали тебя в воздухе.

— Не уволит, — авторитетно заявил пятилетний наследник, спрыгивая на мягкую траву и подбегая ко мне. — Папа сказал, что мужчина должен уметь держать удар и группироваться при падении. Мам, а когда папа освободится? Он обещал показать мне, как Паоло чистит карабины в оружейной!

Я невольно улыбнулась, присаживаясь перед ним на корточки и поправляя воротник его легкой тенниски.
— Как только дон Росси закончит делить порты с дядей Фабио, он сразу придет к тебе. А пока — марш мыть руки, Сильвия как раз приготовила твое любимое печенье.

Марко весело заагукал (хотя это «агу» уже давно превратилось в командный рык) и умчался в дом, громко топая маленькими кроссовками по мраморному полу прихожей.

Я проводила его взглядом, чувствуя, как губы сами расплываются в счастливой улыбке. Но стоило сыну скрыться вглубь коридора, как к моему горлу подкатила резкая, внезапная волна тошноты. Голова на секунду закружилась, а во рту появился странный, металлический привкус.

Я судорожно ухватилась рукой за перила веранды, тяжело дыша и прислушиваясь к собственному телу. Сердце застучало где-то в районе горла. Эта слабость, этот едва уловимый запах ромашкового чая, который вдруг показался мне невыносимо резким...

*Этого не может быть. Или может?*

Последние недели тянулись как-то странно. Я списывала всё на весеннюю утомляемость, на частые перелеты между Барселоной и Сицилией, на заботы о пятилетнем Марко, который рос со скоростью света. Но мой женский календарь, который я вела с немецкой точностью, кричал об обратном. Задержка была уже больше десяти дней.

Сердце пропустило удар. Я зашла в нашу спальню, заперла дверь ванной комнаты и трясущимися пальцами достала из самого дальнего ящика туалетного столика маленькую запечатанную коробочку, которую купила в аптеке Палермо еще неделю назад, но всё не решалась открыть.

Минуты ожидания показались мне вечностью. Я стояла, прижав руки к животу, и смотрела на белую полоску пластика, лежащую на мраморной раковине. Окна спальни были приоткрыты, и снизу доносился строгий, холодный голос Антонио, который отдавал финальные распоряжения Луису на веранде. Мой муж, мой защитник, человек, который пять лет назад стер в порошок Бруклин, чтобы подарить мне этот покой.

Я медленно перевела взгляд на тест.

*Две полоски. Четкие. Розовые. Бескомпромиссные.*

У меня перехватило дыхание, а на глаза навернулись слезы — чистые, горячие слезы абсолютного, оглушительного счастья. Я снова была беременна. Внутри меня, спустя пять спокойных, мирных лет, зарождалась новая жизнь. Новый хрупкий узел на нашей крепкой семейной струне.

Я прижала тест к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. Наш единственный периметр, который Антонио так яростно защищал все эти годы, стал еще больше. И я едва могла дождаться момента, когда дверь спальни откроется, мой суровый дон зайдет внутрь, сбросит свой рабочий пиджак, и я скажу ему, что скоро у нашего маленького Марко появится брат или сестра.

Антонио

Я нажал кнопку отбоя на селекторе, с тихим щелчком разорвав зашифрованный канал связи с Барселоной и Римом. Фабио и Лоренцо Руссо получили четкие директивы: новые логистические узлы в Атлантике были полностью под нашим контролем. За последние пять лет, с тех пор как пепел от бруклинского синдиката Брауна осел на дно Нью-Йоркского залива, никто в мире больше не рисковал испытывать мое терпение. Наш мир стал абсолютным, монолитным и тихим.

Я устало потер переносицу, откидываясь на спинку кожаного кресла. За массивным дубовым столом кабинета было прохладно, но сквозь открытые окна веранды доносился легкий сицилийский ветер, пахнущий морем и цветущими лимонами.

— Папа! Папа, смотри! — в кабинет мертвой хваткой вбежал Марко, нарушая все протоколы безопасности, которые так усердно выстраивал Луис.

Нашему сыну исполнилось пять лет, и с каждым днем смотреть на него становилось всё более странно — словно я глядел в зеркало собственного детства, но очищенное от грязи и крови. Те же жесткие темно-серые глаза, та же упрямая линия челюсти, но светлые, как у Милисы, волосы сейчас были забавно взъерошены после игры в саду. В руках он с гордостью сжимал кусок деревянной планки.

— Я построил оборонительный пост для Сильвии, как ты учил! — отрапортовал пятилетний наследник, упираясь маленькими ладошками в мое колено.

— Отличная работа, парень, — я невольно улыбнулся, подхватывая его подмышки и легко поднимая вверх. Марко довольно заагукал — этот детский звук до сих пор прорывался у него, когда он был счастлив. — Вечером проверим периметр вместе с Луисом. А сейчас беги к Сильвии, она искала тебя на кухне.

Марко сорвался с места и умчался, громко топая кроссовками по мрамору прихожей. Я проводил его взглядом, чувствуя, как внутри разливается тяжелое, спокойное удовлетворение. Ради этого стоило выжечь Бруклин. Ради этой детской беготни в моем доме.

Я поднялся из-за стола, на ходу расстегивая верхние пуговицы рубашки и снимая тяжелые наручные часы. Пора было найти Милису — её отсутствие на веранде в течение последнего часа казалось мне непривычным. Мой внутренний радар, настроенный на её безопасность, всегда работал без сбоев.

Я поднялся по широкой лестнице на второй этаж и мягко толкнул дверь нашей спальни.

Милиса стояла у окна, спиной ко мне. Солнечные лучи пронизывали её шелковый домашний халат, подсвечивая золотом распущенные светлые волосы. Она не повернулась на звук шагов, хотя обычно всегда чувствовала мое приближение. Её плечи едва заметно вздрагивали, а руки были прижаты к груди.

Мое сердце мгновенно пропустило удар. Старый инстинкт бойца, который не стереть никакими годами мира, заставил мышцы подобраться.

— Милиса? — тихо, но глубоко позвал я, мгновенно сокращая расстояние между нами. — Родная, что случилось?

Я мягко положил ладони ей на плечи, разворачивая к себе. Когда она подняла голову, я увидел, что её глаза блестят от слез, а дыхание сбито. Внутри меня всё похолодело — за эти пять лет я сделал всё, чтобы на её лице больше никогда не появлялось слез страха или боли.

— Антонио... — её голос дрогнул, сорвался на шепот. Она шмыгнула носом, и на её губах вдруг расцвела такая ошеломляющая, чистая и слабая улыбка, от которой у меня перехватило дыхание.

Она медленно опустила руки и протянула мне небольшую узкую полоску белого пластика.

Я посмотрел вниз. На тесте четко, бескомпромиссно горели две яркие розовые полоски.

В голове на секунду воцарился абсолютный вакуум. Тот самый дон Росси, который за секунду принимал решения о ликвидации целых кланов и ворочал миллионными контрактами, сейчас стоял посреди собственной спальни и тупо смотрел на кусок пластика, не в силах связать два слова. В памяти вихрем пронеслись дни пятилетней давности: колыбель Марко, бессонные ночи, зубы, кабачковое пюре на рубашке Фабио... И теперь это возвращалось. Снова.

— Ты... — мой голос осип, став похожим на глухой хрип. Я поднял глаза, всматриваясь в её лицо, ища подтверждения. — Милиса, это?..

— Да, Антонио, — прошептала она, и слезы всё-таки покатились по её щекам, когда она сделала шаг вперед и уткнулась лбом в мою грудь. — У Марко будет брат или сестра. Я беременна.

В этот момент мир вокруг нас перестал существовать. Огромная империя, порты, склады, деньги — всё это разом превратилось в мелкую пыль, не имеющую никакого значения.

Я резко, с какой-то первобытной, бешеной нежностью привлек её к себе, зарываясь лицом в её пахнущие лавандой волосы. Мои большие руки крепко, но осторожно обхватили её талию, прижимая к моему телу, словно я пытался защитить её от всей вселенной одновременно. Внутри меня бушевал такой мощный, оглушительный поток чистой отцовской гордости и счастья, от которого перехватывало горло.

— Десять дней задержки, — тихо говорила она мне в ключицу, пока я покрывал поцелуями её виски, лоб и соленые щеки. — Я до последнего не верила... думала, усталость.

— Боже, Милиса... — я отстранился на миллиметр, бережно беря её лицо в свои широкие ладони и заставляя посмотреть мне в глаза. — Спасибо тебе. Спасибо, родная.

Я опустился на колени прямо перед ней на ковер. Мои руки легли на её пока еще абсолютно плоский живот, бережно накрывая его ладонями. Я прижался лбом к мягкому шелку халата, слушая её ровное, частое дыхание. Пять лет назад я думал, что мой периметр идеален, потому что я уничтожил Брауна и всех наших врагов. Но я ошибался. Истинный периметр создавался прямо сейчас, под моими ладонями.

Снизу, из сада, снова донесся звонкий, командный крик пятилетнего Марко, который увлеченно строил свои детские баррикады. Я поднялся, снова прижимая Милису к себе и чувствуя, как её тонкие пальцы крепко переплетаются с моими. Наш мир становился больше. Наша крепость становилась сильнее. И теперь у меня было в два раза больше причин, чтобы этот сицилийский горизонт вечно оставался чистым.

Антонио

Вечер опустился на виллу плавно, окрасив сицилийское небо в глубокие тона спелого инжира и золота. Запах моря, смешанный с ароматом запеченной с травами дорадо, тянулся из кухни по всему первому этажу. Наша столовая, обычно строгая и готовая к приему капо, сегодня выглядела по-особенному уютной. На массивном дубовом столе горели высокие свечи, отражаясь в хрустальных бокалах.

Я сидел во главе стола, чувствуя, как внутри ворочется непривычное, почти мальчишеское волнение. По правоую руку от меня сидела Милиса — её шелковое платье изумрудного цвета мягко подчеркивало теплый оттенок кожи, а в глазах всё еще горел тот самый секретный, сияющий огонек, который мы разделили сегодня днем в спальне. Рядом с ней на высоком стуле сидел пятилетний Марко. Мы сознательно не стали звать сегодня ни Фабио, ни Лоренцо — этот ужин должен был принадлежать только нам троим. Нашей маленькой, закрытой крепости.

Времена, когда мы вздрагивали от каждого шороха, ушли пять лет назад вместе с падением Бруклина и исчезновением семей **Браун**, **Бернард**, **Сильва**, **Лопес** и **Ел Армани**. Теперь здесь, за этим столом, была только жизнь. Чистая, защищенная жизнь.

Я осторожно постучал серебряной ложкой по краю своего бокала. Звонкий хрустальный звук мгновенно заставил Марко отвлечься от тарелки. Он уставился на меня своими серьезными темно-серыми глазами, точно копируя мою посадку.

— Марко. Милиса, — я перевел взгляд на жену, чья улыбка стала еще шире, а затем посмотрел на сына. — У нас для тебя важная новость, мелкий. Наш дом становится больше. У мамы в животе поселился малыш. Так что скоро у тебя появится брат или сестра.

Милиса ласково улыбнулась, готовая прижать сына к себе, но реакция Марко оказалась совсем не той, которую мы ждали.

Его маленькие бровки мгновенно съехались на переносице, образуя жесткую складку. Он перевел взгляд с меня на маму, его нижняя губа обиженно задрожала, а в глазах заблестели злые, горячие слезы.

— Нет! — вдруг звонко, на всю столовую выкрикнул Марко, резко отталкивая от себя тарелку. Серебряная вилка с грохотом полетела на мраморный пол. — Не надо мне никого! Я не хочу брата! И сестру не хочу!

— Марко, малыш, послушай... — Милиса попыталась протянуть к нему руки, но сына в одно мгновение понесло.

Он соскочил со своего высокого стула, топая ногами так сильно, что казалось, стены виллы дрожат. Пять лет он был единственным центром нашей вселенной, маленьким королем, вокруг которого вращался весь этот дом, и новость о том, что придется делиться мамой и папой, ударила по его эго со всей детской беспощадностью.

— Вы меня больше не будете любить! — вопил Марко, катаясь по ковру от нахлынувшей обиды. Он колотил кулачками по мягкому ворсу, захлебываясь слезами. — Папа будет чистить карабины с другим мальчиком! А мама будет качать его колыбель, не мою! Я не хочу! Не хочу-у-у! Увезите его в порт к дяде Фабио!

Вилка, летящая в стену, и этот ор посреди спокойного ужина быстро переполнили чашу моего терпения. Детские капризы — это одно, но устраивать такой погром на глазах у матери, которой сейчас вообще нельзя нервничать — это уже перебор.

— А ну прекратил! — прикрикнул я, давая голосу полную мощь. Мой бас пророкотал под сводами столовой так, что Марко мгновенно замер на ковре, испуганно округлив глаза. — Встал на ноги. Живо.

Марко, шмыгая носом, медленно поднялся, размазывая слезы по щекам. Он редко слышал, чтобы я говорил с ним таким тоном.

— Ты как себя ведешь? — жестко спросил я, глядя на него сверху вниз. — Что за швыряние посудой перед матерью? Я кому говорил, что мужчина должен держать себя в руках, а не кататься по полу как девчонка? Марш в свою комнату. Пока не успокоишься и не будешь готов нормально разговаривать — вниз не спускайся. Шагом марш.

Марко обиженно надулся, бросил на меня полный злости взгляд, а затем развернулся и со слезами бросился прочь из столовой. Через секунду со второго этажа донесся оглушительный грохот захлопнувшейся двери его детской.

В столовой воцарилась тишина. Я тяжело вздохнул, садясь обратно в кресло, и потянулся к бокалу с виски.

— Антонио, ну зачем ты так резко? — тихо вздохнула Милиса, качая головой. В её глазах стояла грусть. — Он же просто испугался. Для него это шок.

— Он перегибает, Милиса, — глухо ответил я, делая глоток. — Швырять вещи и орать на тебя я ему не позволю. Даже если у него рушится мир. Ему нужно остыть.

Милиса мягко поднялась из-за стола, поправила изумрудное платье и коснулась моего плеча:
— Я пойду к нему. Нам нужно поговорить без твоего командного тона.

Я лишь кивнул, провожая её взглядом и мысленно соглашаясь, что наломал дров.

Милиса

Я медленно поднялась по лестнице на второй этаж, слушая, как за дверью детской раздаются приглушенные, обиженные всхлипы. Мой бедный маленький мальчик. Его можно было понять: пять лет вся любовь, всё внимание и весь мир принадлежали только ему, а тут привычная земля уходит из-под ног.

Я мягко толкнула дверь. Марко лежал на своей кровати, уткнувшись лицом в огромного плюшевого медведя, которого ему когда-то подарил дедушка. Его плечи мелко вздрагивали.

Я тихо подошла и села на край матраса, протягивая руку и начиная мягко гладить его по взъерошенным светлым волосам.

— Уходи... — буркнул он в медведя, но от моих рук не отстранился. — Иди к своему новому малышу.

— Ну подними на меня глазки, глупыш, — ласково попросила я, наклоняясь ниже. — Посмотри на маму.

Марко нехотя повернулся, его лицо было красным от слез, а носик смешно распух. В его темно-серых глазах, так похожих на отцовские, сейчас была такая детская, чистая ранимость, что у меня самой сжалось сердце.

— Маркуша, — я притянула его к себе, сажая на колени и крепко обнимая, несмотря на его слабое сопротивление. — Ну с чего ты взял, что мы перестанем тебя любить? Разве можно разлюбить свое собственное сердечко?

— Папа наорал на меня... — пожаловался он, шмыгая носом и утыкаясь мне в плечо. — Он теперь любит того, кто в животе.

— Папа разозлился, потому что ты швырял вилки и кричал на маму, — мягко объяснила я, вытирая его щечки краем своего рукава. — Ты же знаешь, папа за меня всегда заступается. И за тебя тоже будет. Он безумно тебя любит, Марко. Ты — его гордость. Он сегодня в кабинете Фабио уши прожужжал, какой ты у него меткий и сильный растет. У папы просто голос такой, командирский, но он не со зла, честно. А теперь послушай меня внимательно.

Я посильнее прижала его к себе, устраивая поудобнее на своих коленях, и перебрала светлые волоски.

— Ты боишься, что быть старшим — это значит остаться одному? Но ведь у нас с папой тоже есть братья и сестры, и мы все очень дружим. Вот смотри, ты же хорошо знаешь дядю Джуана? Который приезжает к нам из Испании и привозит тебе те крутые гоночные машинки?

— Знаю, — кивнул Марко. — Он сильный. И всегда разрешает мне рулить в его большой машине.

— Вот. А знаешь, кто он для меня? Он — мой старший брат. Самый большой и сильный. Когда я была такой же маленькой, как ты, он всегда защищал меня, учил кататься на лошадях и никому не давал в обиду. А помнишь тетю Люсию, мою младшую сестренку? Которая постоянно присылает тебе вкусные сладости и поет смешные песни?

— Помню, она веселая, — на губах сына наконец-то появилась слабая улыбка.

— Так вот, у дяди Джуана есть мы — я и Люсия. Мы его младшие сестры. И дядя Джуан никогда не плакал из-за того, что нас у него много, он наоборот гордится, что у него две сестренки, которых он может опекать. А у папы твоего? Ты же помнишь, что папа в семье самый старший?

Марко округлил глаза, переводя взгляд на дверь, за которой на первом этаже остался Антонио.

— Папа тоже старший брат —сказал он.

— Конечно! У твоего папы есть младший брат Паоло и младшая сестра. И папа для них всегда был самым главным защитником, во всем им помогал. И посмотри на них сейчас: у твоего братика двоюродного Лео,Лучия,тоже ведь родились свои братики,сестричка — твои двоюродные братики и сестренки,Видишь, как нас много? И все друг друга любят, помогают и защищают. Братья и сестры — это твоя личная команда, Марко. Твоя самая верная гвардия, которая никогда не предаст.

Марко затих, переваривая мои слова. Его маленькие пальчики бережно коснулись ткани моего платья на животе.

— Значит... я тоже буду как дядя Джуан и как папа? Самым старшим и сильным братом? — тихо, с зарождающейся гордостью в голосе спросил он.

— Самым-самым, — подтвердила я, целуя его в носик. — Когда родится твой братик или сестричка, ты будешь самым главным в этом доме после папы. Ты будешь учить его строить замки, защищать от обидчиков. Он ведь будет смотреть на тебя как на супергероя.

— А папа... папа всё равно будет со мной карабины чистить?

— Только с тобой, — улыбнулась я. — Малыш ведь будет еще совсем крошечным, он даже отвертку держать не сможет. Так что без твоей помощи папа точно не справится. Ну что, наш большой старший брат, пойдем вниз? Извинимся перед папой за вилку и доедим ужин? Там Сильвия твое любимое печенье приготовила.

Марко вздохнул, совсем как взрослый, решительно вытер остатки слез кулаком и поднялся с кровати.

— Пойдем, — твердо сказал он, беря меня за руку. — Я скажу папе, что я согласен. И печенье сам на стол принесу. Только папа пусть больше не кричит. У него голос страшный.

Я рассмеялась, крепко целуя сына в макушку, и мы вместе пошли к лестнице.

Антонио

Я сидел в столовой, крутя в руках бокал и слушая тишину сверху. Злость уже давно прошла, уступив место глухому чувству вины. Действительно, перегнул. Мальчишке всего пять, для него эта новость — крушение привычного мира.

Тихие шаги на лестнице заставили меня поднять голову.

Милиса шла первой, мягко улыбаясь мне одними глазами. А следом за ней, крепко держа её за руку, шел Марко. Его нос всё еще был красным, но взгляд сменился с обиженного на удивительно серьезный и решительный. Он подошел прямо к моему креслу, остановился и посмотрел мне прямо в глаза.

— Пап, — тихо, но четко сказал мой сын. — Извини, что я бросил вилку. Я больше так не буду.

Внутри у меня всё окончательно оттаяло. Я протянул свои большие руки, подхватил его и усадил к себе на колени, крепко прижимая к груди.

— Ладно, мелкий, проехали, — глухо сказал я, целуя его в светлую макушку. — Ты тоже извини, что я прикрикнул. Но маму нужно беречь, понял? Это наш главный закон.

— Понял, — Марко угукнул, по-хозяйски устраиваясь у меня на руках. — Я теперь старший брат. Как дядя Джуан. И как ты для Паоло. Я буду строить для малыша крепости, а карабины мы будем чистить вдвоем. Потому что он еще маленький и отвертку не удержит.

Я удивленно и благодарно посмотрел на Милису, которая как раз садилась на свое место, сияя от счастья. Она легким кивком подтвердила, что дипломатическая миссия прошла успешно.

— Договорились, партнер, — я улыбнулся, пододвигая к нему тарелку. — А теперь давай ужинать. Нам обоим нужно много сил, чтобы охранять наш новый периметр.

Марко деловито взял новую вилку, которую уже успела принести Сильвия, и подмигнул маме. Наш мир становился больше, наша семья становилась сильнее, и в этот майский вечер под защитой сицилийских скал мы были абсолютно, монументально счастливы.