Свет в темноте

Город встретил его дождём и неоном. Марк вёл машину на пределе, вжимаясь в поток, проскакивая жёлтые светофоры, не думая ни о камерах, ни о патрулях. В голове гудело, перед глазами стояло лицо Адама — бледное, с красными глазами, с дрожащими губами. Адам написал, что не поехал к семье. Значит, он один. В своей маленькой комнате, с увядающими цветами, с холодным кофе, с тишиной, которая сейчас страшнее любого крика.

Марк сжал руль так, что костяшки побелели.

Он влетел в Нижний Ист-Сайд, когда дождь почти стих, превратился в мелкую морось, облеплявшую лицо холодной паутиной. Припарковался у знакомого подъезда, выскочил, даже не заглушив двигатель. Поднялся по лестнице, перепрыгивая через ступени, хватаясь за перила, которые помнили сотни таких же спешащих.

У двери замер. Перевёл дыхание. Постучал.

Дверь открылась почти сразу. Адам стоял на пороге — в старой растянутой футболке, босиком, с растрёпанными волосами и глазами, которые видели слишком много за эту ночь. За его спиной в комнате горела настольная лампа, на столе увядали цветы.

— Ты приехал, — сказал Адам. Голос сел, звучал глухо.

— Я приехал.

Адам шагнул к нему. Обнял — крепко, до хруста, уткнулся лицом в шею. Марк чувствовал, как он дрожит — мелко, беззвучно, как струна, которая вот-вот лопнет.

— Заходи, — прошептал Адам, не отпуская. — Ты весь мокрый.

— Я всегда мокрый, когда рядом с тобой, — Попытался он отшутиться.

Адам фыркнул — сквозь дрожь, сквозь напряжение — и отстранился. Впустил. Марк перешагнул порог, закрыл дверь. В комнате было тихо, только холодильник гудел на кухне да за окном шуршал дождь. Пахло увядшими цветами, холодным кофе и Адамом — тем единственным запахом, от которого у Марка перехватывало дыхание.

Они прошли в комнату. Марк снял куртку, бросил на стул. Сел на край кровати, провёл рукой по лицу. Адам опустился рядом, сжал его пальцы.

— Твой отец? — спросил Адам.

— Узнает. Уже, наверное, знает.

— Он будет искать тебя?

— Найдёт. — Марк усмехнулся. — Но не сегодня.

Адам кивнул. Помолчал, перебирая его пальцы.

— Марк, — сказал он тихо. — Что там было? Ты говорил про встречу...

Марк напрягся. Он знал, что этот разговор неизбежен, но надеялся оттянуть. Посмотреть на Адама, убедиться, что он цел, что дышит, что рядом. Но Адам ждал.

— Ужин с дочерью Руссо, — сказал Марк. — Отец хочет, чтобы я на ней женился.

— Женился? — Адам отдёрнул руку. — Ты серьёзно?

— Отец серьёзно.

— А ты?

Марк посмотрел на него. В глазах Адама загорался знакомый огонь — злой, отчаянный.

— Я сказал ей, что не женюсь.

— И она? — Адам усмехнулся. — Заплакала? Устроила сцену?

— Она сказала, что любовь — для бедных. И что умеет делать вид.

Адам встал. Отошёл к столу, провёл пальцем по лепестку увядающего пиона.

— Красивая?

— Что?

— Элис. Она красивая?

Марк смотрел на его спину, на то, как напряжены плечи.

— Красивая. Но мне не нужна красивая. Мне нужен ты.

— Очень романтично, — Адам обернулся. В глазах плескалась злость, смешанная с болью. — Приехал сюда, чтобы сказать, что мог бы жениться на красивой богатой девушке, но выбрал нищего студента из общаги.

— Я не это сказал.

— А что ты сказал? Что ты не женишься? Но ты мог бы. Мог бы жить в своём особняке, ездить на дорогих машинах, делать вид, что меня не существует. И все были бы счастливы.

— Я был бы не счастлив.

— А я? — Адам повысил голос. — Ты подумал обо мне? О том, что я чувствую, когда ты рассказываешь, как твой отец подсовывает тебе невест? О том, что я чувствую, зная, что в любой момент он может приказать меня убрать?

— Поэтому я и здесь, — Марк встал, шагнул к нему. — Я здесь, чтобы ты знал: я не отступлюсь.

— А что ты сделаешь? — Адам отступил на шаг, упёрся спиной в стол. — Ты думаешь, что если сказал ей «нет» — всё кончилось? Твой отец найдёт другую. Или третью. Или просто прикажет своим людям разобраться со мной, а тебя запрёт в той золотой клетке, пока не сломаешься.

— Не сломаюсь.

— Сломаешься, — Адам выдохнул, и злость в его глазах сменилась усталостью. — Ты сломаешься, Марк. Потому что он сильнее. У него власть, деньги, люди. А у нас — только эта комната и увядшие цветы.

Марк шагнул к нему. Взял за плечи, прижал к себе.

— У нас есть мы.

— Этого недостаточно.

— Это всё, что мне нужно.

Адам смотрел на него снизу вверх. В глазах блестели слёзы — злые, отчаянные.

— Ты видел её раньше? — спросил он вдруг. — Элис.

— Откуда ты...

— Я видел фотографию, — перебил Адам. — В твоём телефоне. В тот день, когда ты спал, а я полез за зарядкой. Там было много фото, но одно... с девушкой. Дорогая, красивая, в белом платье. Я подумал — может, бывшая. Или просто знакомая. Но сегодня понял.

Марк молчал. Он помнил это фото — отец прислал ему месяц назад, когда только начал переговоры с Руссо.

— Это было до нас, — сказал он тихо.

— А теперь? Ты встретил её. Смотрел на неё. Говорил.

— Я думал о тебе. Каждую секунду.

— И поэтому ты приехал? — Адам усмехнулся. — Потому что она не ты? Потому что она не такая бедная и не такая... мужская?

— Адам, хватит.

— А что? Правду говорю? — Адам вырвался из его рук, отступил. — Твой отец прав: я не твой круг. Я нищий студент из гетто, который вляпался в историю, которая ему не по зубам. А ты — наследник империи. Твоё место — рядом с такими, как она.

— Моё место — рядом с тобой.

— Докажи.

Адам смотрел на него в упор. В глазах — вызов, боль, отчаяние и надежда, которую он пытался спрятать.

Марк шагнул к нему. Медленно, как к дикому зверю, который может сорваться. Адам не отступил.

— Я не женюсь на ней, — сказал Марк. — Я не женюсь ни на ком, кроме тебя. Даже если это будет стоить мне всего.

— Ты не можешь на мне жениться.

— Могу. Если ты согласишься.

Адам смотрел на него. Дрожь пробежала по его плечам, но он не отвёл взгляда.

— Ты сумасшедший, — прошептал он.

— Знаю.

— Твой отец убьёт нас обоих.

— Пусть попробует.

Марк взял его лицо в ладони. Провёл большими пальцами по скулам, вытирая дорожки от слёз.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Только тебя. Элис? Она была фотографией в телефоне, которую я удалил, как только встретил тебя. Твой круг? Мой круг — это ты. Бедный, злой, невозможный. Мой.

Адам закрыл глаза. Прижался щекой к его ладони.

— Я боюсь, — прошептал он. — Я боюсь, что он тебя сломает. Что я тебя сломаю.

— Не сломаешь.

— А если он сделает с нами что-нибудь...

— Тогда мы будем вместе.

Марк наклонился, поцеловал его. Медленно, осторожно, пробуя на вкус. Адам ответил — сначала робко, будто боясь поверить. Потом — жаднее, отчаяннее, вцепившись в его рубашку, прижимаясь всем телом.

Поцелуй стал глубже, злее, голоднее. Марк прижал его к столу, смахнув увядшие цветы. Они упали на пол, рассыпая сухие лепестки, но никому не было до них дела.

— Ты не представляешь, — выдохнул Марк ему в губы, — как я хотел быть здесь.

— А я думал о тебе, — ответил Адам, — когда слышал выстрелы в трубке. Когда брат писал, что отец в крови. Когда сидел на полу и не знал, что делать.

— Прости, — Марк целовал его щёки, глаза, уголки губ. — Прости, что не был рядом.

— Ты здесь. Ты приехал.

Они переместились к кровати, не разжимая рук. Адам тянул футболку, Марк помог, стянул через голову, бросил на пол. Провёл ладонями по его груди, по животу, чувствуя, как бьётся сердце.

— Я хочу тебя, — прошептал Марк. — Так, как никогда никого не хотел.

— Тогда возьми, — ответил Адам, глядя ему в глаза. — Возьми меня. Покажи, что я нужен тебе.

Марк наклонился, поцеловал его в шею, спускаясь ниже, оставляя дорожку из поцелуев. Адам выгнулся, застонал, вцепившись в его плечи.

— Я не сломаюсь, — сказал Марк, поднимая голову. — И ты не сломаешься. Мы справимся.

— Мы справимся, — повторил Адам.

Они раздевали друг друга медленно, будто открывая подарки, которые ждали годами. Марк целовал каждую родинку, каждый шрам, каждую впадинку на теле Адама. Адам водил пальцами по его спине, по шрамам, которые рассказывали истории, которых он не знал, но чувствовал.

— Ты такой красивый, — прошептал Адам. — Слишком красивый для меня.

— Замолчи, — Марк прижался к его губам. — Ты — самый красивый, самый живой, самый настоящий. Я ни на кого тебя не променяю.

Они двигались в унисон, как будто всегда были единым целым. Марк смотрел в глаза Адама и видел там всё — любовь, страх, надежду, отчаяние. И отвечал тем же.

— Я люблю тебя, — сказал он, входя в него.

— Я тоже, — выдохнул Адам, запрокидывая голову. — Я тоже люблю тебя.

Потом были только дыхание, сбитое и горячее, только руки, вцепившиеся друг в друга, только тело, которое двигалось в теле, и мир за окном перестал существовать.

Когда всё кончилось, они лежали на узкой кровати, переплетённые, сбившееся бельё, разбросанные подушки. Адам уткнулся носом в шею Марка, дышал тяжело, ровно.

— Ты останешься? — спросил он.

— Останусь.

— А завтра?

— Завтра тоже останусь. Сколько сможешь.

Адам поцеловал его в ключицу.

— Твой отец...

— Забудь о нём. Хотя бы сегодня.

— Хорошо, — Адам закрыл глаза. — Сегодня я забуду.

Они лежали молча, слушая дождь за окном. Где-то далеко, в особняке Мэйстонов, Конор уже строил планы. Где-то в Джерси-Сити мать Адама пила валерьянку и отвечала на вопросы полиции.

Но здесь, в маленькой комнате, было тепло. Здесь пахло любовью и увядшими цветами. И это было главное.

— Марк, — прошептал Адам, уже засыпая.

— М?

— Спасибо, что приехал.

— Я всегда буду приезжать, — ответил Марк. — Всегда.

Он поцеловал его в макушку и закрыл глаза. Завтра будет новый день, полный опасностей. Но сегодня была ночь, когда они были вместе. И этой ночи никто не мог у них отнять.