Часть 15 «valet et me ama»

Подул сильный ветер. Небо затянуло хмурыми тучами. Листва заколыхалась, отхлёстывая светлую макушку парня. Стал покрапывать дождь, а затем и вовсе пошёл ливень. Парень сидел, скрючившись калачиком среди высокой травы и помятых цветов. Погода полностью соответствовала настроению. Так больно и горько на душе от осознания и страха. Тяжелые капли дождя — сильно лупили по тощей спине, пробивая позвоночник. Мокрая трава хлестала его колени. А ступни ныли от покалывания. В голове пусто. Лишь изредка чувствовал, как внутренности пронзало острыми иглами. Страх, тоска, неверие — они внезапно нападали на него, давили на плечи, сгибали спину и причиняли боль. И так внезапно исчезли.

***
Дома Антон появился спустя несколько часов, в насквозь мокрой одежде. С него капали крупные капли воды. Взмокшая чёлка прилипла ко лбу и вискам. Глаза затуманены. Губы искусаны в кровь. Он поплёлся в свою комнату. Парень был полностью отстранён от реальности, поэтому никак не обратил внимание на тихие шаги за его спиной. — Антон! — окликнула из-за спины служанка — опасаясь — дотронувшись до его плеча. — Антон, он уехал... Они с твоим отцом совсем разругались. Мне жаль. Парень не обернулся. Безэмоционально поплелся дальше. Хотя в груди все ныло. «Он обещал не бросить. Он обещал. Но бросил...», — пиксельными буквами выбило в голове. Дверь его комнаты была приоткрыта. Он шагнул за порог. Взгляд упал на письменный стол. На нем лежали все его записи, разбросанные по столу. В скважине ящика, торчал ключ. Вероятно, парень забыл закрыть его. Внезапно, что-то заставило его скинуть все записи со стола — раскидывая по всей комнате. Злость одолевала его нетерпимость разорвать в клочья самого себя. «Я сам во всем виноват! Я был неосторожен. Я сам подставил под корню наши отношения. Теперь я потерял его...» Белоснежные листы бумаги, с вихрем разлетались по всей комнате, и как перья укладывались на холодный паркет, устраивая беспорядок. Что-то беспорядочно бьет по вискам. Голова кружится. Туманятся мысли. Все снова плывёт, как под напором непрекращающегося дождя. Лицо все влажное от дорожек слез. Ресницы слиплись, укрывая взор. Антон попытался возрастить себе ясность отчетливого зрения, проморгавшись. Он сел на кровать потирая глаза. Внезапно, встрепенулся, почувствовав что-то твёрдое под одеялом. Это был холст. Тот самый холст, который он тогда видел в комнате Арсения. Тем самым нарисованным мужским телом, был Антон. Лицо было плохо видно. Оно было слегка смазано. Словно, лицо закрывал плюмаж. Антон бы никогда не подумал, что это изящное, подтянутое тело — его. С усилием, он унял дрожь, и кончиками пальцев коснулся вырисованного следа от грифеля карандаша. Провел по всему телу. От изящной — нарисованой — груди спускаясь ниже. Арсений явно преувеличивал, такую гибкость и тонкость Антона. Но, быть может, он его таким видел? Повертев холст в руках, парень обнаружил записку, вставленную между протянутым полотном и дощечкой. Это был клочек вырванной бумаги, а на ней надпись, корявым почерком — явно было написано в спешке — «в комнате, полной искусства, я бы смотрел на тебя. губы — творение чувства, что сладко дышат, маня. каждый художник находит в внешности искру души. на полотне происходит чудо, подобно любви. здесь, на лице, от лаванды пыль для румяности щёк. в пряди при свете лампады кто-то заплёл василёк. через изящество моря вижу открытости взгляд. слышу аккорды прибоя: смех как электрозаряд. может, неровная кожа: пятнышко, родинка, шрам... но ты на жизнь так похож. боже! ты есть этот храм! краски — открытые чувства, что написали меня. в комнате, полной искусства, я бы смотрел на тебя.» А ниже совсем мелко, не разглядеть — так будет лучше, прости меня... valet et me ama. И все. Это все, что от него осталось. Антон больше не почувствует его аромат, свежей мяты вперебой с кофе. Никогда больше не почувствует его тепло. И никогда не заглянет в его океан глаз. Теперь все это звучит равно, как химера. Что-то несбыточное. О чем теперь можно только мечтать. Этот мадригал, окончательно усугубил состояние. Холст с рисунком был отброшен в сторону. Внутри колотил трепет души — отголоски оставшихся живых чувств, а все остальное, куда-то исчезло. Словно наступила дистимия. Веки начали тяжелеть от количества выплаканных слез. Тело отпустило. Возникло новое сознание. Мир Морфея окутал сладким дрёмом. Тяжёлый беспокойный сон навалился на него, и сквозь эту мутную дрёму он снова увидел его. Все вокруг солнечное, зелёное. Он ощутил слабый запах сирени, от порыва тёплого ветра на голову посыпались лепестки цветущей груши. Арсений стоял напротив. Он казался счастливым. Широко улыбался глядя на Антона. Он медленно подошёл, и взял его ладошку — так трепетно и ласково. Ладони охватило тёплом, когда Арсений взял его за руки. Кожу обожгло дыханием, ее будто расплавило прикосновением мягких губ. И не было вокруг никого — только они вдвоём в целом мире. Так горячо, так невыносимо сладко было прижиматься к его телу. Сон отпускало медленно, нехотя. Антон, буквально проваливаясь каменным затылком в подушку, с трудом открыл глаза и посмотрел в потолок. В паху было тяжело и подозрительно мокро. Он не сразу понял, что происходит — по всему телу расходилось тепло, погружающее сознание в негу удовольствия и манящее остаткам сна растворится. < В болезненном состоянии сны отличаются часто необыкновенною выпуклостью, яркостью и чрезвычайным сходством с действительностью. Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь процесс всего представления бывают при этом, до того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно — соответствующими всей полной картине, подробностями, что из и не выдумать наяву самому сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев. Такие сны — болезненные сны, всегда долго помнятся, и производят сильное впечатление на расстроенный, и уже возбужденный организм человека. Некая обсессия. Антон встал с кровати, потянувшись за коробочкой папирос. Парень стоит оперевшись об гравированные перила балкона. Сигарета медленно тлеет между пальцами, и он грубо затягивается, позволяя дыму заполнить легкие. При выдохе смог уносит легким ветром. Во время своего бокетто, он потирая безымянный палец правой руки, с которого, все еще не смылись чернила. Нарисованное, якобы, обручальное кольцо, прожигало кожу насквозь. Пекло и ныло. Парень снова затягивает в себя дым, разглядывая небо. Оно такое же красивое, как глаза Арсения. Такое же голубое, с такими же нежными облаками, как проблески в радужках у мужчины. Такое же незабываемое, недосягаемое и, кажется, теперь чужое. Оно так же далеко, как и Арс сейчас... Его так не хватает. И так хочется: снова засыпать в его объятиях, целовать его, перебирать его смолистые волосы, сидя у него на коленях, говорить о том, как сильно любит его. Быть просто рядом. Любить его и быть любимым им. Теперь то Антон точно уверен, что любил. Любил так, что с каждым разом пытался собрать себя по кусочкам, как разбитое стекло, потому что глубоко в душе по-прежнему не смирился с отъездом мужчины. Каждый день сменялся новыми страданиями и болью. Его стадии разрушаемости самого себя постигали новые уровни. Сейчас он не живет, он существует, потому что жизнь без Арсения — чёрный отблеск на холодных стенах его комнаты. Потеря такого важного человека — в таком возрасте — переносится очень болезненно.

Парень исписывает все, что попадается ему под руку, чтобы разобраться... а в чем, он и сам пока не знает... В последний раз его записи нашёл отец, и закончилось это плачевно. Но Антона жизнь ничему не учит. «А что мне уже терять? Теперь точно нечего. Некого.» «Сейчас я чувствую внутри нарастающую панику, тревогу, я чувствую, что со мной что-то не так, но не могу понять из-за чего это. У меня абсолютное ощущение, что я живу как-то неправильно, что внутри что-то не то, что-то, чего не должно быть, но я не могу разобраться что не так. Я потерян, угнетен и не могу избавиться от этого чувства. Не помогают ни таблетки, ни слёзы, ничего вообще, просто все пусто и неправильно. Меня как будто заперли в очень маленьком ящике с прозрачными стенками: я вижу жизнь, наблюдаю за ней, могу общаться жестами или даже говорить, но я не внутри социума, я со стороны смотрю на происходящее, я отрезан от всего, что вижу своими же рамками, своим же барьером» Порой, обычные рассуждения сменялись гневом. Он исписывал все — свои же — записи фразами: «Я больше не хочу писать о тебе ничего!», «Я любил тебя, а ты меня бросил!». А иногда он просто писал письма Арсу. Нет, он их не отправлял. Он писал их для себя. Ему было так легче. Легче выразить свои эмоции. Парень обвязывал их бечёвкой, и кидал в дальний, пыльный шкаф. Словно, пытаясь так избавиться от этих чувств. Не выходило... 27.10.14 «А помнишь, наш первый поцелуй, на парапете из моего окна? Как же я был счастлив тогда. А то, как я избегал тебя, когда ты пытался поговорить со мной? Наш первый секс в стоге сена? Как мы целовались под дождём? Раннее парное молоко и наши «обручальные» кольца? Твоё, наверняка, уже стерлось... А я своё навожу каждый день — в память о тебе! Я не смотрю вперёд, потому что впереди исход и безнадежность. Я смотрю назад, где в золотом луче бьется наша любовь...» 03.11.14 «Мы так любили с тобой смотреть на звездное небо. А сейчас я один. Тебя рядом нет... и все теряет смысл. Как же я без своего созвездия?!» 13.12.14 «Ты прав! Ты все равно навсегда останешься в моей голове. В моих мыслях. Я тебя не забуду!» 06.04.15 «Я безумно скучаю по тебе. Хочу просто почувствовать твой запах» 24.09.15 «Я скоро женюсь. На Оливии, помнишь? Та самая Смит. Отец настоял... У меня не остаётся выбора. Забавно, ведь я был уверен, что буду с тобой всю свою жизнь. Дурак. Наивный дурак. Вероятно, ты просто любил во мне юную версию моего отца. А я верил тебе. Всегда верил.» 05.11.15 «Как меня гневит ее чопорность. Я женат на той, кого даже не люблю. А самое обидное, что я, все еще, люблю тебя.» 29.12.15 «Представляешь, отец все еще не терпит упоминания тебя в своём доме. Быть может, он просто ревнует?» 02.02.16 «Я нашёл вчера книгу. Ту самую, что читал, в саду под грушей, когда мы с тобой ездили на дискотеку, помнишь? «Американская трагедия». Решил перечитать. Одну страницу почти полностью разъело липким соком от груши. Страницы склеились. Поэтому дальше прочесть не смог. Да и не хотел уже...» 15.04.17 «У нас сегодня вторая годовщина свадьбы с Оливией. Ездили сегодня на барбекю к Оксане. Вся родня собралась. Как и раньше. Оля потащила меня на кедровую аллею, но я отказался. Это наше с тобой место. И вместо нее должен быть ты.» 20.07.19 «Пожалуйста, не забывай меня и все, что мы делали с тобой однажды! И я тебя не забуду.» Это было его последнее письмо.