ГЕРОИН

Без кожи мне жилось бы лучше, знаешь? Я видел, как размороженный кусок мяса лежал на испачканном кровью кафеле: он растекался, его медленно засасывало вниз, будто какая-то невидимая сила тянула его в темную щербатую расщелину между кое-как положенными плитами. Там, в беспросветной тьме, под полом, наверняка можно было бы спрятаться так, чтобы никто и никогда больше не нашел меня: я бы смотрел на всех проходящих, угадывая их по форме стопы или походке, и, вроде как, был бы все еще причастен к этой суете, но сам смог бы отдохнуть хотя бы пару вечностей.

Слой за слоем, я избавляюсь от лишнего в своем теле, упорно, как тот паровоз из мультика, двигаюсь к своей цели – вот, уже и мясо показалось, татуировки на предплечьях заливает красным, давая ножам на них напиться. Хоть кто-то из нас опьянеет. Это методичная, медленная работа, требующая просто нереального сосредоточения, мне кажется жизненно важным избавиться от всей кожи с руки, но вынужден торопиться – теперь зудит уже где-то на ребрах, и если не потороплюсь, и не сниму шкуру оттуда, то будет болеть и чесаться так, что придется резать себя. Снова.

Помогать себе зубами? – мякоть десен, привычная к стальному привкусу во рту, едва удерживает зубы в своих гнездах, когда я разрываю бесполезную, омерзительную кожу, освобождая идеальную мышцу. Вот он я, настоящий: гибкий, в тонких волокнах сухожилий и вен. Красивый до чертиков, даже сейчас, а что будет, когда закончу?.. Мне очень хочется рассмотреть себя со всех сторон, но позвоночник не гнется, не хочет выворачивать меня наизнанку, и – что ж, сыграем по твоим правилам – я поднимаюсь, разукрашивая давно нечищеный фаянс трафаретками-ладонями, исписываю стену кривым «redrum», оправдывая свои страхи безумием.

Я все еще сплю, ведь мучавший меня всю ночь демон все еще здесь – мне приходится разбить лбом зеркало, а то какого черта он так таращится? Его голубые глаза гаснут, он жмурится, давая мне секунду отдыха – я не вижу ни его, ничерта вокруг, а когда, наконец, зрение чудесным образом возвращается ко мне, голубые глаза со зрачками в игольное ушко вновь накрепко цепляются за мое лицо. Он смотрит на меня из всех углов, я мечусь по незнакомой мне ванной комнате, но чувствую этот ненавидящий взгляд даже затылком – не помогает ни кричать, ни бить кулаками в стены, и уж точно нет никакого толка в том, чтобы пытаться выбраться отсюда: дверь все так же закрыта, и как бы я ни пытался, из этой клетки выбраться у меня не выходит. Это так странно, потому что я ведь самый сильный в этом гребаном городе, а выбить обычную дверь сил нет... наверное, мне просто надо немного отдохнуть.

На полу уже скользко от натекшей неизвестно откуда (ах да, это я истекаю) крови, и хорошо, что я разделся (зачем? – здесь так холодно), когда чуть не задохнулся от раскалившегося вокруг меня воздуха. Пока я спал, кто-то выключил солнце (Кэт, почему ты не звонишь мне?), холодные синие стены кажутся покрытыми инеем, а от того, как меня трясет, все предметы вокруг пускаются в пляс, сбегая из-под моих пальцев – уцепиться не за что – я валюсь пару раз, прежде чем добираюсь до ванной, срываю с пластиковых, ненадежных, петелек, почти негнущуюся шторку. Мое тело слишком длинное, слишком изувеченное, чтобы завернуть его в нее целиком, к тому же – она не греет совершенно, и я коленом разворачиваю из раковины кран, направляя его себе прямо в башку. Как пистолет – бум! – и он выстреливает в меня тугой струей горячей воды, едва теплой, если честно, но сильнее вентиль с одинокой красной точкой не выворачивается. Я разукрасил его весь (теперь точно не перепутаю) в нужный цвет, чтобы не запутаться, верчу бездумно влево-до упора-вправо, но лучше не становится.

До тех пор, пока дверь едва не соскакивает с петель, впуская свет, шум и сутулую тощую фигурку – она качает головой, отсекает нас, теперь уже двоих, от внешнего мира, скрывая щелчком замка. Она садится на бортик ванной и выключает воду – смеется, расстегивая легкую весеннюю куртку, чуть спуская ее с плеч. Странно, но именно по этим плечам, пока не сфокусировалось зрение, я узнаю своего дилера. Ричи? Рене? Я не знаю, как зовут этого засранца – и, признаться, мне до пизды, как к нему обращаться: наши диалоги забиты в память телефонов шаблонами, и большего мне никогда не требовалось.
- Чуть не сварился.
- Мне холодно, вруби обратно.
Он вновь дергает под ноль стриженной башкой из стороны в сторону, хмурится и повторяет строже, как маленькому ребенку:
- Ты чуть не сварился, весь красный уже сидишь. Давай, выматывайся отсюда, у тебя бой через пару часов, а ты...
- Я не встану, лапуль.

Улыбка его портит – большие глаза с пушистыми ресницами щурятся слишком сильно, превращаясь в темные щелочки, и есть что-то зловещее в том, как очаровательные ямочки на впалых щеках превращаются в глубокие рытвины складок, когда его губы растягиваются по-лягушачьи широко. У него фингал под глазом, шея в ожерелье засосов, неумело замаскированная звякающими от каждого движения цепочками – он весь какой-то нелепый, будто незнающий, что делать со всем тем баблом, что у него неожиданно появилось: одет дорого, но безвкусно, жесты выдают вчерашнего гопника, или школьного недобитка, а в глазах такая глухая, отчаянная злоба и превосходство, что смотреть тошно. И смешно. И смеюсь, конечно – громко, гавкаю ему в гладкую мордашку, пока не захлебываюсь от боли, скрутившей внутренности. Я, правда, не встану, и не потому, что мне плохо – и не таким избитым добирался через сотни кварталов до дома. Мне просто не хочется ничего делать, если в крови не устраивает дискотеку эйч.

- А я думаю, что встанешь. Я третьи сутки с тобой вожусь, все, услуги сиделки больше неактуальны.
- Я тебе разонравился? – катаюсь затылком по бортику, рядом с его коленом, и он совершенно точно видит, как дергается моя изодранная бровь.
- У тебя кончились деньги, - звучит обиднее, чем я представлял, повторяя себе это на протяжении последних суток. Рич уже говорил это иными терминами, равнодушно наблюдая, как я зажимаю в зубах собственный ремень, туже затягивая его на руке: «это последняя доза, Кевин». – Тебе нужно уколоться, чтобы просто встать, не обблевав тут все. Но у тебя кончились деньги. Хочешь потрахаться?

У меня судорогой сводит все тело от загривка к поджавшимся пальцам ног. Мне самого себя-то трогать противно (да и не нужно, что за глупости) – что уж говорить о том, чтобы потеть на ком-то битый час. За дозу. Пиздец? Нет. Бывает такое, я читал. Рано или поздно такое должно было случиться и с таким закоренелым неудачником, как я.
- Жаль, - Ричард лениво поднимается, брезгливо отряхивая намокшие на заднице джинсы. И он – сука эдакая – неторопливо вынимает из внутреннего кармана своей модной, но уродливой, куртки, бережно завернутый в фольгу уже готовый шприц и тонкую медицинскую трубку – идеальную для того, чтобы перетянуть мои иссохшие предплечья. У меня, наверное, изо рта закапало, как у собаки, когда я голодными глазами следил за каждым движением Ричи, едва не поскуливая от желания воскреснуть, хотя бы на секунду еще разок почувствовать, как может быть хорошо жить.

- Пожалуйста...
- Что?
- Пожалуйста, блядь. Лапуль, я верну, ты же знаешь, - рука сама тянется к перевернутой корзинке для белья, на которой аккуратно разложены главные сокровища, за которые и умереть не страшно. Что уж говорить о каком-то там долге в пару-тройку сотен?
Рич стоит надо мной королем, небрежно гладит по мокрым волосам, снимая длинные пряди с моего лба. На его кисти набита идиотская розочка, совсем свежая, как и на моем запястье цепочка букв, образующих мое имя – чтобы больше не забывал. Как долбанная бирка на гулящем псе.
- Гордая сучка. Полгода с тобой работаем, и кто б знал, что нужно вмазать тебя в белый, чтобы ты вот так смотрел. Девчонки под тобой наверняка умирают, когда ты их вылизываешь с вот таким вот взглядом. Ну, что, псинка, сосать будешь?
- На хуй идти будешь? – сказал бы я.
- Уколешь – буду, - сказал я.
Ричард оттягивает большим пальцем мою нижнюю губу, собирает перемешанную с кровью слюну с десен, размазывает по всему моему рту, а я только послушно веду башкой за его рукой, открываю пасть шире, лениво играю языком с его пальцами – и, твою мать – он, кажется, серьезно на меня запал, раз так сверкает глазами и так торопливо дергает молнию ширинки, так, что она дважды заедает где-то на середине.

Игла на шприце ловит отблески раскачивающейся на потолке лампочки, и мой взгляд. Смотреть на нее я не хочу, или хочу так сильно, что даже не осознаю этого – только мысль о том, как мне через пару секунд будет хорошо, спасает от тошноты и того, как саднит горло, когда Рич толкается глубже. Он запрещает мне пользоваться языком, запрещает смыкать губы, и все это бессловесными хлопками по щекам – пару раз я ловлю по носу, и он, с растревоженными наркотиками капиллярами, не выдерживает: дышать могу только через кровавые пузыри, лопающиеся под ноздрями и вскипающими в уголках губ. Отключаюсь один раз точно, да так, что даже не слышу ничего, пока не перестаю дышать – глотка занята так плотно, а нос уже забит кровью и слизью, и то, даже в этот момент я не могу даже руку поднять, чтобы дать Ричарду понять, что мне пиздец.

- Почему ты себя убиваешь? – когда меня выворачивает на пол кровью, спермой, слюной и желудочным соком, Рич присаживается на корточки перед ванной, тянет меня за волосы, заглядывая в полуслепые глаза, гладит горячими пальцами по холодной, каменной коже предплечья. Я уже умер. Я чертов труп, привидение без хэллоуинского костюма. – Зачем ты себя уродуешь?

- Знаешь в чем фокус? – мне плевать. Руку до синяка стягивает резиновый жгут – вены едва вздуваются, ведь кровь во мне уже давно не течет – вся вышла под лоскутами содранной кожи. Я облизываюсь, дрожу весь в нервном припадке, шепчу безостановочно глупые просьбы, выгибаясь навстречу игле – господи, пожалуйста. Мне это нужно до боли, не дай мне умереть сейчас, у меня ведь столько еще дел впереди! – и я успеваю подумать о каждом из них, перечисляю безошибочно, наполняя сердце светлым чувством предвкушения насыщенной жизни, в которой я – ответственный взрослый, который сможет спасти всех.

А потом становится темно.
– Лишь когда жизнь тебя покинет, ты трусливо вцепишься в нее.