ЛСД

- Забирай давай своего парня, - все звуки доносятся до меня словно сквозь толщу воды. Я чувствую себя утонувшим, забытым, погребенным с камнем на груди в Изаре. Легкие наполняются водой, и я мокро кашляю, выплевывая в сторону соленый плотный сгусток, а за ним потоком вырывается горькая жидкость, отравляющая мое дыхание. И желудок. И кровь. Как же хреново, кто бы знал.

Она остается со мной недокуренной пачкой сигарет, зажигалкой цвета фуксии, что спрятана между тонкими «Кэмэл», но я все равно чувствую ее, когда переворачиваюсь на спину, и эта сволочь врезается мне в ягодицу. Как и ее хозяйка – такая же заноза.

- Это не мой парень, - не уверен, что она говорит именно это, на язык Катарина обычно куда острее. Или это не она? Или это ее призрак?.. Черт, мы виделись, кажется, неделю назад, или вчера вечером, или увидимся завтра с утра – я не помню. И это не имеет значения. Пока я не выберусь из-под воды, пока из глотки не откачают все скользкие комья слизи, ничего не будет иметь значения.

Если провести по шее, под ладонью вспышками боли отзовутся маленькие злые укусы – дикие пчелы загнали под кожу свои иглы, и это еще один способ выжечь меня изнутри, но на этот раз не задевая органы и мышцы – просто взорваться под тонким пергаментом лиловыми ядерными грибами, уродливыми отметинами с четким следом ровных зубов – и как умудрилась сохранить их, столько мета выдувая? Или Катарина бросила? Или употребляет еще какое дерьмо, но уже не со мной? Или, или, или... Пожалуйста, или руку протяните, или уже оставьте меня в пустоте и темноте – даже глаза раскрываю, но перед ними только густая тьма и тяжелая, вязкая духота, а от наволочки на лице пахнет шампунем Катарины. Она всегда со мной, моя девочка. Я как будто запутался в ее густых пшеничных волосах, они как водоросли колышутся перед лицом, оплетают за подбородок, за горло, за плечи, и тянут глубже, а в их шелесте слышится слабое «все будет хорошо, только отпусти себя».

- А то тут вся хата вчера не слышала, как вы ебались. Кат, завязывай, и тащи его отсюда.
Мне кажется, что я успел вскинуть руку, разогнать над собой толщу воды, протянуть ее куда-то в ту сторону, где стоит та, тепло чьих бедер я еще чувствую на ребрах, чьи зеленые колдовские глаза я как будто бы помню, и словно даже воспоминаю, что она говорила ночью, зажимая мне рот и нос узкой холодной ладонью. Кэтти, детка, я думаю о том, что ты могла бы спасти меня, если бы я только мог вынырнуть на мгновение и попросить тебя. Но мысль так и не рождается в моем пульсирующем в агонии эйфории и боли мозге, и я слышу только, как хлопает дверь, и часто-часто, как в испанских танцах, стучат каблуки вниз по лестнице.
Спасибо, детка. И прощай.

Я поднимаюсь – громко сказано, скорее, скатываюсь с продавленного, в подозрительных пятнах, матраса, и на коленях ползу до двери, собирая голыми ногами все острогранные крошки, щепки и комковатую пыль – часов, наверное, через сотню. Время опять обманывает меня – наша с ним любимая игра – и в реальности прошло не больше получаса, но, черт! – я отдал бы все сокровища мира (включая бесценный, такой необходимый сейчас глоток воды), если бы очнулся однажды в другом времени. В другом месте. В своем, насквозь убитом, разлагающемся теле. Я наверняка сгнию годам к тридцати, но до этого ведь еще так далеко, правда?

Если бы мне только пришло в голову составлять списки, то «спуск по лестнице, пока тебя все еще таращит», занял бы почетное первое место в листе самых, черт их дери, сложных вещей в мире. Невозможных. Неисполнимых. Обреченных на провал с самой первой ступени. Я так и сижу на ней, обхватив себя дрожащими руками – пальцы такие ледяные, что иглы мороза влезают под кожу, и холод расползается от плеч к загривку, вниз по водосточной трубке хребта, забираются под слишком тугие трусы, и кусают за ягодицы: ощущения, прямо скажем, так себе.

Меня колотит. Шатает и потряхивает – я едва держусь, чтобы не съехать носом вниз по скрипучим ступеням, и если бы не надежное плечо стены, последней моей опоры в этом мрачном (включите свет, идиоты – у вас колонки долбят так, что нехрен уже жалеть о заоблачных счетах за электричество) мире, то я бы точно полетел кувырком, собирая головой все углы и выступы. Умер бы наверняка.

Нестерпимо пахнет сырым деревом – под побитыми гнильцой панелями наверняка уже разросся до катастрофических размеров грибок, или еще какая плесень. Я представляю, как она пугливо отпрянула, втянула свои, похожие на смятые в потном кулаке цветочные лепестки, побеги, прячась от меня и того места, которое я продавливаю плечом, виском и, позже – боком, приваливаясь к стене всем своим жалким весом. Но его хватает, чтобы напугать эту тварь, заставить ее мерцать где-то в глубине разваливающегося дома, заманивая неоновым светом любителей всматриваться в трещины. Опасное занятие.

Биты разрывают первый этаж и мои перепонки – дрожь передается по полу, через лестницу, через расшатанные перила, и мне становится неудобно сидеть. Не будь мои ноги такими длинными, что можно легко пропустить пяткой пару ступеней, я бы, наверное, так и не нашел в себе никогда сил, чтобы начать спускаться: выходит со скрипом, тяжело, муторно, цепляясь пальцами то за пластами съезжающие следом обои, то за занозистые, стертые тысячью ладонями, поручни. Я долго нащупываю под собой опору, долго размышляю, стоит ли переносить себя дальше, долго меняю позицию – и так, пока с удивлением не обнаруживаю себя на полу: под задницей ходуном ходят паркетные плиты, когда-то красивые, а теперь всего лишь измазанные грязью, подсохшими соусами и все в липких дорожках разлитого алкоголя, на которые налипли одинокие листики ссохшейся травки.

Я выгляжу наверняка не лучше – мой вечерний лоск смялся вместе с простынями, стерся под чужими прикосновениями, по моему лицу размазана помада и слюна – и, блядь – я боюсь представить, что еще. Моя кожа похожа на кусок высохшего пергамента – минуту назад вся насквозь влажная, в бисеринах интоксицированного пота – а теперь твердая, шелушащаяся и до омерзения горячая. Или мне все это (мимо меня спешат чьи-то босые ноги, кто-то, перекрикивая музыку, вопит от боли, рифмованные строчки знакомого трека взрывают пульсирующий мозг, когтистая женская ручка предлагает мне помощь) только кажется. Или, или, или...