MDMA

Две сотни – это новая одежда младшим, скудная еда на семью из семи человек на неделю, или оплата счетов, чтобы хотя бы в этом месяце нам не отрубили электричество в самый неподходящий момент. Я никогда особенно не задумывался о деньгах – у меня их никогда не водилось, и все необходимое я получал кулаками, обаянием, или встречаясь с какой-нибудь девчонкой из благополучного района. У них, по крайней мере, хватало воспитания, чтобы не отказывать мне в еде: впрочем, это все равно не спасало от кошмарного недовеса и болезненного вида. Матери этих кукольных малышек наверняка думали, все как одна, что у меня СПИД. Но и им хватало воспитания мне этого не сообщать, но дочурок своих они явно потом таскали по врачам до тех пор, пока они не начинали светиться от бесконечных обследований, или не растворялись, обескровленные.

Истинную цену этим бумажкам понимаешь только когда их ссыпает тебе на стол, блеклым дождем мелких купюр, отец. Они пахнут машинным маслом, их края мягкие от частых сгибов, а цифры в центре вытерлись так, что номинал можно только угадать. У этих денег история куда богаче моей жизни, и, кто знает, сколько абзацев впишу в нее я – измученный монотонной работой, куда отнесут их мои содранные в кровавые мозоли руки.

Две сотни – это долг Роджеру (кто его не знает?), и уж если ты попал к нему в должники, то держи штаны крепче – он и их снимет, если не рассчитаешься в срок. Роджер – это закушенные губы с правой стороны так, что уголок рта с этой стороны уже весь в мелких розовых шрамах, постоянно мокрых от его языка. Это большие выцветшие глаза за веером карт, раскинутым в кривоватых, покрытых рыжеватыми волосками на костяшках, пальцах. Роджер смотрит на вас он так, будто вы должны ему не жалкие двести евро, а собственную душу. Связываются с этим бесом только самоубийцы, а еще – самоуверенные парни вроде меня.

Нет никаких проблем с тем, чтобы сохранять свою репутацию честного бойца, расплачиваться за проигрышные матчи («потому что ты подставил меня, мальчик») смешными штрафами, а потом отбивать их играючи, стесывая кулаки о лицо очередного бедолаги, от чего-то решившего, что сможет взгреть меня, как неразумного щенка. Роджер много ставит на меня, я ему нравлюсь – но он никогда не доверится, повторяя своим вкрадчивым голосом мне на ухо перед каждым боем, что неуязвимых не бывает. Он думает, что это помогает держать меня в узде, что так я закидываюсь всем, что получится смахнуть с его стола, только после удачной серии. Так и случается до тех пор, пока я не расслаблюсь и не выйду в круг обдолбанным. И тогда все повторяется: я, две сотни, молчаливый укор в глазах самого опасного человека в гетто.

Две сотни – это пакетик ярких таблеток с идиотским штампиком посередине, фирменным знаком того шустрого мальчишки с пересечения Третьей и Шестой – убойная вещица, и ее точно не рекомендуется принимать людям с тревожными расстройствами, в депрессии, с нарушениями психики... Ну, в общем – мне. Но пакетик уже жжет ладонь, крепко стиснутый в огромном кармане потасканной толстовки, большой палец любовно оглаживает пластиковую молнию, скребется в нее ногтем, раскрывая раньше времени. Я всегда был невероятно плох в том, чтобы сдерживать себя – кто еще полюбит Кевина Баггера так же сильно, как он сам? Кто еще простит ему его маленькие слабости и поможет справиться со всем этим шумом в голове, тщательно упакованным в злые, жестокие слова, сказанные самыми близкими людьми?

Первая – это косой шрам улыбки через заклинившую щеку, это беспорядочное кручение головой в поисках веселья, еще это – танцующие в метре от тела руки, непослушные, нелепые, и наблюдать за ними – сплошное удовольствие. Вторая – это тесная курилка клуба, это белоснежные зубы единственной подобравшейся ближе, той, кого еще можно разглядеть сквозь клубы густого молочного дыма, это «джойнт с коксом», виновато произнесенное на ухо, это музыка, стучащая в горле и в коленях. Третья и четвертая приходят парой, накрепко переплетаясь пальцами, утягивая одну за другой под язык, и это – едва слышный голос в телефонной трубке, умоляющий встретиться хотя бы сегодня, это вереница обвинений, криков и пустой истерики, нарастающей с каждой отчаянной просьбой созвониться еще через час, и еще через час, и еще... Это – холодная вода, пленкой стягивающая лицо, это супергеройское зрение, позволяющее рассматривать чужие тела даже сквозь неон. С пятой по восьмую я не помню, возможно, они смешались на ладони, забрав во влажный рот с собой цифры и мое умение считать. Это редкие вспышки света в темноте, это много-много касаний тонкими пальцами, забирающимися под ребра, это нарастающая паника в путанном «ну куда без резинки». Это кружево чужого белья, порванного и комком сунутого в задний карман (будто это улика с места преступления), это вспышки боли в затылке и висках, это горечь во рту и разбитый о раковину подбородок, когда я не удерживаюсь, и валюсь на залитый, воняющей хлоркой водой, пол.

Девятая – это вагон трамвая. Это мгновение пустоты, сосущей под ложечкой, сдавливающей легкие так, что вдохнуть без боли уже не выходит, перед взрывом. Перед коллапсирующей черной дырой, засасывающей в себя все мои органы, один за одним – я скребу пальцами по животу, сминаю и откидываю в сторону футболку, чтобы успеть посмотреть, полезут ли из меня кишки. И поймать их. Следом за сердцем, темнота сжирает все чувства – но она щедрая, добрая, предлагает оставить на выбор паническую атаку или всепоглощающий ужас. Выбираю первое, раскачиваюсь по вагону, как мартышка, цепляясь за каждый предложенный поручень – и, конечно, в конце оказываюсь на сбитых коленях и содранных ладонях, как звереныш, дикий и напуганный, отползаю в угол, забиваюсь подальше от осуждающих взглядов и брезгливо поджатых губ.

Таблетки отобрали у меня возможность говорить, иначе почему на мои вопросы о том, куда мы едем, и что это вообще за маршрут, никто не отвечает? – люди отворачиваются, утыкаются в смартфоны и книги, делают вид, что у них всех есть куда более важные дела, чем объясняться с косноязычным, захлебывающимся рвотой и слюной, оскаленным псом. Эй, люди! Я же не кусаюсь. Мне просто очень-очень нужна ваша помощь, всего лишь одна протянутая рука, чтобы я мог подняться. Сложите мечи и копья, превратите их в добрые слова, и объясните мне уже, наконец, что я забыл здесь, в трамвае без номера, и почему путанные номера в моем телефоне отвечают одинаково?
- У меня дела. Я не могу впустить тебя. Моя девушка не будет в восторге. Забрать не получится. Нет, сегодня уже никуда больше не пойду.
Их голоса такие похожие, роботизированные равнодушные звуки, что я перестаю их различать после пятого сброшенного вызова. Телефон становится моим врагом, сбегает от меня к тоненькой девушке, испуганно поджавшей ноги, когда он стукнулся о ее лакированную туфельку.

Не сразу понимаю, что по лицу течет не кровь и не пот – ладони становятся солеными, если ими как следует потереть скулы. Безликие тела оборачиваются в мою сторону по очереди: язык слез понятен каждому, и я уже тянусь, наивный, в надежде, что мне хотя бы скажут, как я тут оказался, почему холодные голоса в трубке не говорят мне, где я. И почему не помню собственное имя. Меня же наверняка звали как-то, чтобы выманить из этой удушающей, страшной тьмы, которую уже не разгоняют поочередно мерцающие лампы вагона. Но все, что я заслуживаю – проблеск жалости, мгновение презрения, минуту осуждения. Меня ненавидят даже те, кто видят впервые, и я прячу лицо в коленях, стоном заглушая дочерта знакомую мелодию, с которой оживает заляпанный кровью, в мелкой паутине разбитого экрана, телефон. Мой.

You only get one shot, do not miss your chance to blow
Мы играем с ним в догонялки, пока кто-то не подпинывает мне его поближе, прямо в скрюченные паранойей пальцы. Тот, кто подписывал бесконечные номера, определенно был гениальным парнем, иначе как бы я узнал, что звонит мне некто «Дилер».
Как таблетки? – Зашибись, чувак, отменное дерьмо.
Я убит. Раздавлен. Я, кажется, умираю, а все только и делают, что смотрят искоса, делая вид, что пятый раз перечитывают строчку в потрепанной книжке на коленях.
Нужно ли мне еще?
This opportunity comes once in a lifetime, you better...
Конечно.

Десятая – это неожиданный подарок под подкладкой порванного кармана. Это косой шрам улыбки через заклинившую щеку, это беспорядочное кручение головой в поисках веселья.