eighteen.

Похороны.

25 апреля. Среда.

Сашу хоронят в красивом темно-синем гробу в чуть отдалённом месте кладбища.

На похороны собирается весь его класс и часть параллельного, все учителя. О его смерти объявили аж на общешкольном собрании, где после всем старшеклассникам прочитали лекцию о том, что не нужно заниматься экстремальными вещами и ходить по крышам высоток, особенно по их краю.

Никто даже не заикался о том, что это было не случайно, никто не сказал, что если вас мучают мысли о самоубийстве, то нужно обратиться за помощью и если это сделать вовремя, то потом вся жизнь наладится, и что для школы это тоже будет полезно, может избегут очередных смертей воспитанников. Никто даже не подумал, что Саша сам скинулся с двадцатого этажа заброшенного здания на станции "148 км.", а не случайно сорвался.

– А пидоры эти там стояли, даже улыбались... – Роберт сжимает челюсти до побеления в глазах. – Господи, Лия, он слушал это и улыбался, понимаешь!

– Тихо-тихо! – Лия приобнимает Роберта, а он прячет лицо в её шее.

Она приехала в тот же день, как узнала о произошедшем из телефонного звонка от Рауля. Казалось, будто бы она и никуда не уезжала. Кто же знал, что так случится.

Но она приехала, не взирая ни на что.

Приехала, чтобы быть рядом и ни на секунду не отойти.

И Роберт всё равно спрашивает себя, любит ли она его. Очевидно же, что да, но ему всё равно кажется, что это всё из жалости или типо того.

На похоронах они стоят со всей семьёй отдельно от пришедших. Лица нет ни на ком, оно и понятно.

Рауль стоит чуть позади от всех. Его давит совесть за то, что он так и не рассказал Роберту, что услышал от Влада с Ваней. Может, послал бы он к чёрту свою дурную привычку всё умалчивать, этого всего бы сейчас не было. И всей семьёй они не стояли бы здесь, на похоронах, хоть и не родного, но сына и брата.

Уже поздно что-то делать, как-то всё исправлять, но Рауль дёргает Роберта за рукав толстовки и просит отойти с ним поговорить.

Они проходят чуть поодаль от всех в глубину кладбища и встают за деревьями.

Рауль тяжело вздыхает и говорит:

– Я уверен, что его Влад с Ваней довели. Потому что ты говорил, что он звонил тебе в пять, а я к ним заходит часов в шесть или семь и Саша был у них...

– Зачем ты мне сейчас всё это говоришь? – обрывает его Роберт и хватает за руку. Навзрыд, но шёпотом он риторически спрашивает у того: – Уже ничего не вернуть, в чем, сука, смысл этого всего сейчас?

– Может, легче станет...

– Не станет, блять... – Роберт накрывает голову руками и скатывается к земле по стволу дерева. – Нихера не станет легче! Его больше не вернуть, Рауль, к чему всё это теперь?

Рауль молчит, поджав губы. Уже больше ничего не хочется говорить, только бы всё это уже закончилось, чтобы все успокоились, приняли и продолжили жить дальше.

Только так не бывает всё равно. Ничего быстро не заживает, никакая рана, даже самая маленькая. Поэтому и надеяться на что-то такое бессмысленно.

Придёт время, всё станет хорошо. Но точно не скоро.

– Пойдём... – произносит Рауль. – Надо идти.

Они всё же возвращаются ко всем и встают на прежние места.

Роберт окидывает взглядом присутвующих, всматривается в лица каждого Сашиного одноклассника и учителей. Он даже успевает обрадоваться, пока не замечает позади всех мирно стоящего со сложенными в карманы чёрного пальто руками Владислава Алексеевича.

От злобы на него у Роберта снова начинают дёргаться пальцы, которые он сжимает в кулаки, пытаясь их утихомирить, а сам перестаёт смотреть в сторону учителя.

Пусть стоит, главное, чтобы не подошёл, иначе рядом придётся копать ещё одну могилу.

Родители говорили, что хотели хоронить Сашу в закрытом гробу. Но сейчас его тело с головой просто прикрыто белой церковной простынкой. Рядом звучит голос приглашённого из местной церкви батюшки.

"Самоубийц не отпевают!" – проносится в голове Роберта. – "Но они и не знают, что он сам..."

Мысли подталкивают к горлу ком тошноты. Роберт резко отворачивается от гроба и ловит взгляд Фаины. У неё он также пустой и печальный. Ещё хуже. Лучше уж смотреть куда нибудь перед собой, чем на кого-то и снова видеть эту скорбь.

Его больше нет.

Его не вернуть.

Ничего больше не вернуть.

Простынку с лица Саши всё же убирают и Роберт, ожидавший увидеть там всё, что угодно, кроме более менее нормальной и не пострадавшей головы, даже немного удивляется. Он не решается сделать шаг ближе, как некоторые, просто издалека так и смотрит. Лицо Саши выражает спокойствие. Синие губы сомкнуты, веки расслабленны, волосы привычно чуть небрежно лежат на лбу.

Потом лишь отрывками в памяти остаётся, как гроб накрывают и заколачивают гвоздями, как кто-то из одноклассниц закатывается реветь и её под руку уводят вглубь кладбища, как тело Саши опускают в вырытую яму и некоторые подходят напоследок кинуть в могилу горсть земли.

Гроб закапывают, а сверху ставят невысокий железный памятник с фотографией Саши в керамическом кружочке.

Он на ней так улыбается, будто ничего плохого в жизни никогда не случалось.

Он больше никогда не будет так улыбаться.

Он никогда больше не будет бороться со своими мыслями, терзающими его каждый день.

Он никогда больше не будет себя резать. Теперь ему спокойно.

У Саши не было ни компании друзей, ни девушки, его не знала добрая половина школа, он не отличался ни от кого и ничем. Ему почти нечего было терять.

Теперь ему не страшно.

И не больно.

* * *

После похорон проходит пара часов.

День стоит холодный, приближение мая и грядущего лета совсем не ощущается наряду и с самым паршивым настроением. Оно останется таким надолго, это итак ясно, но дальше как-то надо всё таки двигаться, даже будучи подавленным.

Роберта появление на похоронах Владислава Алексеевича взбесило не меньше, чем то, что после рассказал ему Рауль. Он наконец открыл всю-всю правду, которую сам знал, от начала и до конца. Хоть это и была уже бесполезная информация, но вызвала она дикий прилив самых негативных эмоций. Рауль думал, что Роберт будет злиться на него, потому что сам на себя он держал огромное зло за случившееся, но этого не произошло. После его рассказа о том, что Ваня насильно удерживал Сашу у себя дома, вытворяя с ним не весть что во имя собственного удовлетворения, даже когда Рауль уточнил, что случилось это по причине того, что Саша попросил Влада не трогать брата, а взамен делать со своим телом всё, что тот пожелает, Роберт не стал винить Рауля. Ведь тот и сам не знал, что брат за него вступился, да что там – он даже понятия не имел, что тот был в курсе их с Владом отношений.

Откуда и как об этом узнал Саша теперь никому никогда не будет известно. Но это и не так важно.

В свою очередь Роберт спросил только адрес хотя бы одного из учителей и, сказав напоследок, что просто хочет немного развеяться, отправился из дома в нужном направлении.

И сейчас ему приходится лишь ждать на лестничном пролёте, когда владелец комнаты с номером "28" решит вернуться в неё. И ему абсолютно всё равно, сколько ещё придётся ждать – он просидит здесь хоть до конца своих дней, но дождётся Владислава Алексеевича.

Чтобы, так сказать, навести порядок.

Когда шаги по лестнице становятся громче, приближаясь к пятому этажу, то Роберт осторожно выглядывает за пролёт. Не прошло и года, как говорится! Всего-то почти час.

Владислав Алексеевич же в свою очередь замечает Роберта только тогда, когда уже оказывается возле входа в коридор. Он кидает на того лишь отстранённый взгляд и, даже не поздоровавшись, хочет пройти к комнате. Но Роберт преграждает ему путь перед самой дверью и тогда то они уже и встают напротив, пока их взгляды будто пытаются выжечь друг друга со страниц этого мира.

Тогда то всё, наконец, начинается.

– Ваня придёт сюда? – сразу уточняет Роберт, чтобы знать, нужно ли к чему-то быть готовым.

– Тебе зачем это знать? – Владислав Алексеевич по привычке чуть улыбается краешком губ. – И для тебя он Иван Дмитриевич, имей уважение.

– Да ебал я ваше уважение! – не ожидая от самого себя, Роберт хватает преподавателя за воротник пальто и толкает в стену. В висках стучит, зубы от злости сжимаются до скрипа. – Вы, суки, его убили! Убили, блять, и улыбались, когда вся школа об этом говорила!

– Он сам себя убил, мальчик мой, не драматизируй! – Владислава Алексеевича, видимо, всё это вообще не впечатляет и он максимально спокоен, чем выводит Роберта ещё сильнее.

Тот выкрикивает:

– Сука, он мёртвый уже! Мёртвый из-за вас, блять, ебланы вы неадекватные!

В ответ он получает лишь тяжёлый вздох.

– Ты человек очень жестокий, не боятся с тобой детей оставлять?

– На себя посмотри! – Роберт делает шаг назад. – Ты такой же в точности! Ты же знал, что Саша давно хотел это с собой сделать.

– А я что-то, по твоему, должен был сделать?

– Ну нихера себе! Ну хотя бы доводить его до срыва не надо было! И кто из нас, сука, жестокий теперь? Ты всё знал, но осознанно сделал ему только хуже. – Роберт осекается, – А, блять... Ты ж наркоман ебаный, что ты там осознаёшь то вообще!

До него доходит это только когда он вглядывается в глаза Владислава Алексеевича. Становится понятно, почему он сейчас вообще почти не реагирует на распинающегося перед ним подростка.

Если глаза – это зеркало души, то у Влада она чернее ночи, потому что от ширины зрачка не видно даже крупицы их настоящего цвета.

Потому и всё с ним ясно – ему не жаль, что всё так случилось. Ни капельки, сколько не выжимай из него эту несуществующую жалость.

Роберт это понимает.

И ему становится также не жаль преподавателя, в ту секунду, когда он со всей злости пинает его по коленям, заставив потерять равновесие и упасть на грязный пол, когда наносит удары по рёбрам, по спине, и даже по лицу подошвой старых крепко затянутых кроссовок. Ему настолько всё равно, кто перед ним, что он даже не разбирает, куда бьёт.

– Извиняйся, блять! Проси прощения за вас обоих! – выкрикивает Роберт и на мгновение останавливается, чтобы присесть перед Владом и едко выпалить ему прямо в лицо: – Я никогда тебя не прощу! Никогда!

– Зачем тогда требуешь? – на улыбке выдавливает из себя он.

– Ты убийца. И каяться тебе до смерти.

Разум туманят все эмоции, которые с головой накрывают своей огромной волной. Роберт не осознаёт, что вообще делает, когда продолжает наносить Владу удары и руками, и ногами, но только кто-то, видимо вышедший на звуки сосед, оттаскивает его и с силой выталкивает на лестницу, как понимание того, что он творит, наконец возвращается.

Роберт смотрит на свои руки, уже перепачканные кровью, смотрит на коридор, где также возле своей двери лежит Влад, почти не шевелясь и лишь надеется, что он не перестарался.

Насилием не победишь в своём самосуде, даже если кажется обратное. Можешь сам на себя наложить клеймо виновного.

Роберт стоит долго, пока Влад наконец не встаёт с пола и, будто бы ничего не случилось, заходит в комнату, запирая за собой дверь.

– Чтоб ты там скололся и сдох.

Ему никогда не понять этого человека.

Как и никогда не простить.