sixteen.

Последний день.

22 апреля. Воскресенье. Вечер.

Как бы сложно и страшно не было, как бы не обещал себе больше этого не делать, ноги сами ведут сюда. Только в этот раз всё по другому – не будет никаких чувств, никаких попыток просто поговорить, которые как всегда ничем хорошим не закончатся.

Рауль приехал, чтобы закончить с этим всем. Раз и навсегда, как бы больно потом не было. Ведь сколько бы Влад не делал ему больно, Рауль всё равно слепо его любил. Хоть и любовью это не назовёшь, скорее больной привязанностью с навязанными чувствами.

Ему надоел весь этот аттракцион для двух психов с разнообразным выбором игрушек, основанных на его чувствах. И он надеется, что сегодня у него хоть что-то, но получится.

Он вновь поднимается по лестнице с шатающимися перилами и доходит до этажа, где пол деревянный и жутко скрипит, как только на него встанешь. Поэтому Раулю слышно ещё с пролёта, как кто-то проходит по коридору и заходит в одну из комнат, но дверь за ним будто не закрывается.
Уже поднявшись, он осторожно заглядывает на этаж, чтобы узнать, что никого нет. А дверь в одну из комнат и вправду чуть чуть приоткрыта.

В комнату Влада.

Из чистого любопытства Рауль очень осторожно, не ступая на особо скрипучие участки пола, вдоль стены доходит до комнаты и останавливается возле двери. Сквозь небольшую щель он разглядывает сначала зеркало, затем то, что в нём отражается.

И сомнений никаких больше нет – его здесь не ждут. Ему очень легко нашли замену и он не нужен Владу также, с каким интересом тот начал проводить время с Ваней.

Да и те прям друг друга стоят.

Рауль всё приглядывается в отражение, в котором мужчины мирно разлёживают на кровати, передавая друг другу сигарету.

И заходить он пока не планирует, так интереснее.

Диалог их начинается с чего-то, о чём он ни слова не понимает, но продолжает слушать, вплотную прижавшись к стене.

– Он мне так надоел, Вадь, – звучит голос Вани. – Такие сопли вечно разводит с нихера. Сам же напросился, сам теперь страдальца из себя строит!

– Да отпусти ты его уже домой, – отвечает тому Влад, глядя в потолок. – Он и мне надоел уже с твоими рассказами.

– Не отпущу я его. Мне так скучно без него будет, я привык за неделю. Он, знаешь, как собачка. Сначала своим лаем бесит ужасно, потом привыкаешь. Он ноет целыми днями, я ему рот скотчем заклеивал, чтобы не так слышно было, но потом заткнулся. Теперь только цепочка по батарее стучит иногда, но можно привыкнуть.

Пока не понятно ни слова, но Рауль всё равно продолжает слушать. Разговоры у преподавателей всегда были не самыми адекватными, если слушать их, не зная контекста. Но сейчас было что-то даже интересное.

Дальше начинает говорить Влад:

– Помнишь, я рассказывал, как он ко мне припёрся? Сказал, что "я знаю про вас, про Рауля" и бла бла бла. Блять, он такой наивный, я не могу с него. Сказал, "делайте со мной всё, что хотите, только его не трогайте". А мне он нахуй не нужён.

– С чего он взял то, что с Раулем что-то не так? Всё ж нормально.

– И я о чём. Ну, вот, нашёл ему применение, если ему так хотелось кому-то в игрушки пойти, – рука Влада ползёт по внутренней стороне бёдра Вани и там и останавливается.

– Спасибо, конечно, но можно было бы и кого-то, типа Макса, найти. А то этот на Витеньку больше похож, вроде бы и не немой, но не впечатляет, в общем. Максюта хоть поэмоциональнее их немного.

– Я не искал, Саша сам пришёл.

– Ну вот как пришёл, так и уйдёт. Точнее не уйдёт... Блять, пусть только попробует уйти! Я его отпустил сначала, сказал через три дня вернёшься. Пришёл же. Больше не уйдёт. Он, так, моя игрушечка теперь. Как звучит, собачка Саша?

Саша.

Саша.

Саша.

Какой, блять, скотч? Какие наручники?

Вы там совсем накурились?

Рауль сползает по стене и присаживается под дверь на корточки, пытаясь переварить всё услышанное.

Ничего в голове у него не складывается в такую картину, которая не будет отражать все самые ужасные вещи, которые после слов преподавателей полезли в голову.

Он вспоминал, как посреди ночи просыпался и видел, что Саша не спит. Тот просто сидел на кровати и рассматривал свои запястья, пошмыгивая носом и периодически нашёптывая одно и то же – оставь меня. Рауль понимал для себя, что ничего хорошего с тем за неделю не случилось, потому что по вечно встревоженному выражению лица Саши всё было предельно ясно.

И сейчас, сопоставляя всё услышанное, он понимает ещё больше – Саша был намного ближе, чем можно было подумать, и нигде не бегал, как утверждали родители.

Намного ближе. Буквально в соседнем общежитии.

Ваня за стеной продолжает рассказывать Владу во всей красе, что делал с Сашей и как издевался над ним, объясняя это тем, что тот "сам этого захотел".

"Это всё из-за меня..." – думает Рауль, а слёзы наворачиваются у него в уголках глаз. – "Он меня хотел защитить..."

Так паршиво становится. От всего на свете. От произошедшего, от того, что он не должен был этого слышать, но услышал всё таки, от самого себя, от того человека, с кем спал в одной кровати, кого целовал, даже не думая, на какие вещи тот способен.

Подставить наивного подростка, который просто хотел помочь, и отдать его на произвол судьбы в руки того, у кого головы на плечах совсем нет, того, кто сначала хорошенько накурится, а затем позволит самому себе делать что угодно с его беззащитным телом.

Когда у Рауля уже нервы не выдерживают слушать, он резко подскакивает и пробегает в конец коридора. В общем душе пусто, он забегает в одну из кабинок с деревянными скрипучими дверьми и кое как закрывается дрожащими пальцами на расшатанную щеколду.

Руки прижимаются ко рту, чтобы сдержать крик, а ноги подкашиваются, поэтому Рауль падает коленями прямо на холодный мокрый пол.

Он виноват.

Виноват.

Виноват.

Виноват.

В голове крутится каждое слово Вани.

Тушил сигареты.

Чиркал по ногам лезвием.

Держал за шею до потери сознания.

Бил головой об раскалённую батарею.

Заставлял резать себя при нём и сам загонял ему лезвие поглубже под кожу.

Но только так, чтобы заметно не было.

Поэтому Рауль ничего на теле Саши не замечал. Потому что видно то и не было.

Что-то можно скрыть под одеждой, что-то под натянутой улыбкой, и никто потом даже не заметит, как внутри тебя весь мир сгорает и рушится.

Это было не всё, точно не всё, что Ваня мог сделать и Рауль это хорошо знал. Знал, что у того с фантазией всё очень хорошо и надеяться на что-то адекватное от него не надо. Знал, как долго тот может издеваться и не уставать. Знал, насколько он может быть жестоким и как он не умеет жалеть никого, даже себя.

Раулю так паршиво, что он давится слезами и раскашливается до рвоты, сблёвывает всё прямо на пол и себе на колени, затем пристав и пытаясь как-то всё смыть ледяной водой с себя и с синих стенок кабинки сломанной душевой лейкой.

Пальцы немеют, ничего не получается, всё становится только хуже.

Рауль снова падает на пол и также зажимает рот, но это всё равно не помогает. Ему так мерзко от себя, такого доверчивого и слепого на происходящее вокруг, и от того, что он больше ничем не поможет, потому что поздно. Он сломал уже всё, что только можно было, сломал свою жизнь, сломал жизнь Саше, и, наверняка, скоро сломает её ещё кому нибудь. И уже ничего не исправить.

В голове проносится мысль, что было бы неплохо сейчас закончить с этим всем, чтобы никто от него больше не страдал.

Было бы чем, то Рауль наверняка бы это сделал, только, к сожалению или к счастью, в кабинке ничего такого нет, даже никакого старого заржавевшего лезвия или куска отломившейся плитки.

Только плесень под ногами и капающая железная труба. Только они сейчас рядом с ним.

Сколько времени проходит неизвестно. Рауль уже почти беззвучен и просто сидит на полу, приложившись щекой к стенке. Протекающие трубы во всей душевой поддерживают его своим музыкальным сопровождением, вода из которых звонко капает на плитку и в уже образовавшиеся лужицы.

Мысли всё равно не устоканились, но Рауль старается к ним не возвращаться, потому что будет только хуже.

В какой-то момент он всё таки находит в себе силы подняться с пола, подтянуть мокрые джинсы, а затем выйти наконец из кабинки, умыться над расколотым умывальником, пытаясь не смотреть на себя в заляпанное зеркало над ним. Итак ясно, что в нём распухшее от слёз лицо и красные глаза, как у накуренного. Ничего интересного.

Рауль выходит в коридор и доходит до той комнаты, где он последние почти полгода своей жизни появлялся чаще, чем дома.

Дверь они так и не закрыли, видимо, даже не обращали внимания. Без предупреждения зайдя внутрь, Рауль обнаруживает, что преподаватели так и не поменяли своего положения. На него обращается только внимание Влада, который медленно поворачивает голову в его сторону и лишь чуть приулыбается. Ваня просто спит, не ведая ничего о происходящем рядом.

– Ты чё такой мокрый? – тихо  спрашивает Влад.

– Где Саша? – с ходу перебивает его Рауль, потому что на его вопросы отвечать он не собирается.

– Ушёл. А ты откуда знаешь, что он здесь был?

– Он здесь был?

Влад, присвистнув, поднимает перед собой руки, будто бы он собирается, сдаваться. Но в своё оправдание он ничего не говорит, не считая нужным.

– Так ты зачем тогда пришёл? – спрашивает он вместо нормального ответа на заданный вопрос.

– Куртку свою заберу и пойду, – Рауль замечает свою кожанку мирно висящей на дверце шкафа и подходит за ней.

Влад следит, не отрывая взгляда, как Рауль подцепляет куртку пальцами за крючок и, осмотрев, надевает на себя.

– Саша где? – вновь спрашивает Рауль.

– Домой ушёл. Ты не останешься? – спрашивает Влад, потягиваясь на кровати.

– А зачем мне оставаться? Вам с Ваней отлично вместе! – Рауль складывает руки в карманы и приваливается спиной к стене, окидывая взглядом комнату.

Бардак похуже, чем у него дома, везде чего только не разбросано, от чьих-то тетрадей, до пустых зип-локов. А со стороны так не скажешь, что наркоман. Всегда ухоженный и хорошо одетый учитель, с уважением относящийся к своим ученикам, оказывается таким...

– Ты ревнуешь что ли? С каких пор?

– Нет. Не ревную. Мне зачем ревновать, если я с тобой ничего общего иметь не хочу? Трахай кого хочешь!

– Малыш, ну успокойся ты! Что такого то?

– Даже не знаю...

Рауль разворачивается к двери и берётся за ручку. Он хочет молча уйти, не оборачиваясь даже.
Но всё же смотрит в лицо Влада, с расстояния даже разглядывая, какие у того пустые глаза со зрачком во всю радужку. Вряд ли он вспомнит, что видел Рауля сегодня вообще.

– Иди ты нахуй, Влад. И вся твоя клоунада с отношениями тоже пусть нахуй идёт! И ты тоже нахуй иди!

Он выходит и со всей силы хлопает дверью.

Больше не "принадлежит" Владу. Больше не даст к себе прикоснуться или кинуть в его сторону взгляд. Больше не позволит делать со своим телом что вздумается. Он больше не вернётся.

Мальчик испортился, мальчик вырос и стал дерзким, стал много себе позволять. Нет, мальчик просто переосмыслил отношение к себе и решил, что больше не будет это терпеть.

Жизнь только началась, а большая часть воспоминаний полна отборного дерьма, при мысли о котором хочется головой биться в бетонную стену.

Счёт идёт до трёх, затем до пяти, до десяти. Рауль не вернётся. Раньше просто выходил из комнаты в коридор, успокаивался и заходил обратно, чтобы никто не выглянул проверить, что снова происходит за дверью с номером двадцать восемь. Раньше он проглатывал всё, что в него летело, морщась, будто на язык сыпанули ложку лимонной кислоты, и заходил обратно, задвигая за собой шпингалет.

Но Рауль находит в себе силы даже не оборачиваться.

И он не возвращается.