Глава 12 Фейден

Открывая глаза, я сталкиваюсь с лицом матери, разъярённым, полным ненависти и обиды. Едва я успеваю прийти в себя, как она тут же начинает кричать, и крик этот звенит в больной голове так, что невольно я жмурюсь.
— Что ты пытался сделать? Ты пытался себя убить? — глаза мамы, растерянные и напуганные уставились на меня так, словно я подвёл семью, — ты, в самом деле, пытался это сделать, Фейден!?
— Прости… я так устал… — это всё, что я могу сказать. Всё, что могу и всё, что хочу. Я не хочу видеть эту женщину. Я не хочу видеть эту ёбаную спальню. Я не хочу видеть этот ёбаный дом и всех этих выродков. Я лишь снова хочу погрузиться в сон, в бесконечный, долгий-долгий сон и никогда больше не просыпаться.
— Я с тобой разговариваю, Фейден! — она одёргивает меня за руку и вновь заставляет смотреть в своё лицо, от которого мне становится тошно, — ты что, совсем спятил? Решил меня оставить? Ты решил бросить свою мать!? Ты, сука неблагодарная, решил бросить меня!?
За что я должен быть ей благодарен, черт возьми? Что у неё в голове?
— Фейден… послушай меня внимательно… — она строит такое лицо, будто ей горько, но я-то знаю, что это не так. Она шмыгает носом, словно ей больно от моего поступка и говорит: — если ты попытаешься ещё раз это сделать, клянусь Богом, я покончу с собой… ты этого хочешь?
Хочу ли я этого? Это неважно, она никогда этого не сделает. Манипуляция суицидом всегда была маминой излюбленной тактикой. С самого раннего детства, на любое моё непослушание она хваталась за лезвие, подносила к запястьям и кричала:
— Я сейчас убью себя, если сию же минуту ты не сядешь за стол и недоешь всё до конца! Клянусь Богом, я убью себя! — её руки тряслись, лезвие в них дрожало, а я верил каждому её слову и исполнял все её просьбы.
В глубоком детстве я был очень зависимым ребёнком, а мама когда-то была всем моим миром, и при любой удобной возможности, она грозилась этот мир разрушить. А я постоянно вёлся. Раз за разом.
Стоило мне повести себя не так, как она ожидала, надеть не то, чего она хотела, пойти туда, куда она не пускала, говорить, когда не следовало и прочее, и она тут же хваталась за своё любимое лезвие и кричала, что порежет себя, что прикончит себя, что лишит себя жизни, а я буду виноват. Я буду так жалеть, что возненавижу себя, я буду винить себя всю жизнь и не найду покой. Когда-то я, в самом деле, в это верил.
Она так часто грозилась отобрать себя у меня, что я к этому привык, а ещё привык к мысли о том, что однажды я всё равно её потеряю, и будет совершенно не важно, уйдёт она сама или же нет.
— Ты слышал, что я сказала? — мама рычит, спрашивая это, а её рука уже нащупывает в сумочке любимый аксессуар, — я сейчас прикончу себя. Прямо здесь.
Я смотрел в её лицо и был переполнен этой ненавистью, безысходностью и болью, что сидели во мне уже так давно, что совсем невольно, сам того не желая, я произнёс:
— Делай, что хочешь. Мне всё равно.
— Ах ты, сука мелкая… что ты сказал!? — мама вскакивает, маленькая сумочка с лезвием падает на пол, а я вижу, как от ярости краснеет её лицо. Она сдувает светлую прядь волос, поджимает губы, хватает первое, что попадает ей под руку, а затем опрокидывает на меня — электрический чайник с кипятком, что стоял на прикроватной тумбочке. Она держит его за ручку и выливает на меня содержимое, а я пытаюсь закрыться обваренными руками и визжу, как собака.
— Мама, хватит! Пожалуйста!
— Ублюдок малолетний, ты пожалеешь о том, что сказал!
— Прости! Я не то имел в виду! Прости меня! Ааа… — в спешке я отряхиваюсь от горячей воды и прижимаю к себе обожженные руки, а внутри у меня всё колотится от ужаса. В очередной раз.
— Мелкий уёбок, ты не вылезешь из подвала!
Словом говоря, моё падение из окна закончилось сломанной ногой и парой сломанных ребер, хотя что-то мне подсказывало, что сломаны они были ещё задолго до падения. Я провалялся в постели двое суток, приходя в себя, а когда отец посмотрел на мой гипс, он пренебрежительно заглянул в моё лицо и сказал:
— Если ты думаешь, что сломанная нога освободит тебя от фермы, то ты ошибаешься, засранец.
— Ч-что? В каком смысле? — я смотрю на него, а во мне нарастает этот чертов ужас. Он всерьез хочет привезти меня на ферму в таком состоянии? Он совсем из ума выжил?
— В прямом. Выезд через две недели, советую тебе побыстрее поправляться, твои болячки никого здесь не ебут, Фейден.
Половину своей жизни я живу лишь от фермы до фермы. От выезда к выезду и постоянно думаю о том, что следующий раз будет хуже предыдущего и это осознание убивает во мне всё. А ещё я в тайне молюсь, что один из таких выездов просто станет для меня последним, ведь рано или поздно, это должно закончиться. Пусть это закончится так, мне уже плевать, лишь бы закончилось.
К вечеру в дверях моей спальни появляется Холджер. С его посиневшего лица спала опухоль, теперь видно гематомы на скулах, жуткие черные вмятины от пальцев на шее и лопнувшие губы. Молча, он проходит в мою спальню, закрывая за собой дверь, а затем так же тихонько встаёт со мной рядом, а окидывая взглядом моё лицо, спрашивает:
— Хочешь вернуться на ферму дяди Бенджамина, Фей? — когда Холджер произносит это вслух, по моей коже снова пробегает этот знакомый ужас, а я невольно ёжусь.
— Я не хочу.
— Тогда послушай меня сейчас очень внимательно. Я скажу это лишь раз, а ты не отвергай этот вариант сразу, сначала обдумай. Договорились?
— Чего ты хочешь, Холджер? — я спрашиваю настороженно. Обычно Холджер не предлагал ничего, чтобы мне могло понравиться.
Холджер смотрит в сторону двери, затем садится ко мне на постель, двигается ближе, а наклоняясь близко-близко к моему уху, говорит четко и уверенно:
— Мы должны от них избавиться.
— Что? — я смотрю в его глаза и не понимаю, он правда имеет в виду то же самое, о чем я думаю?
— Ты че, оглох, блядь?
— Я тебя услышал… я просто… хочу понять тебя правильно… ты говоришь о наших родителях?
— О них самых. Что думаешь? — Холджер спрашивает, не сводя с меня глаз, а я… разве я могу быть против? Эти выблядки мне всю жизнь сломали. Да о чем тут думать можно?
— Я согласен, — я говорю, даже не думая толком. Тут не о чем думать. Всё и так очевидно. Эти ублюдки заслужили что-то гораздо более хуёвое, чем просто смерть, после того, что с нами делали.
— Уверен? Может, хочешь вернуться на ферму?
— Я сказал, что согласен, Холджер. К чему вопросы?
— Хочу быть уверен, что ты не дашь заднюю, когда вдруг вспомнишь, что они твои родители.
— Нет уж, пошли они нахуй. Посмотри, что они со мной сделали.
— Отлично… — Холджер вздыхает с облегчением, после чего садится на мой подоконник, закуривает, а у меня в голове всё ещё крутится вопрос:
— Холджер… как ты себе это представляешь? Как мы это сделаем? Посмотри на меня, я не могу встать, чтобы поссать нормально, а ты предлагаешь…
— Мы не будем делать это в открытую, если ты про это.
— Тогда как?
— Я ещё думаю над этим…
— Можно схватить ружьё и…
— И тогда он вышибет тебе мозги. Охуенный план, Фей.
— У тебя есть получше?
Холджер медленно выдыхает, затягивается, снова выдыхает, молчит долгое время, а затем оглядывается на меня так, словно у него появилась идея, и говорит:
— Ты ведь готовишь для нас…
— И?
— Тупица, я возьму один из пузырьков со снотворным из шкафчика матери, а ты добавишь его в пищу.
— А что потом? Как мы… что потом?
— А потом дело останется за малым.
— Когда мы это сделаем? Я не хожу, Холджер.
— Мы сделаем это, как только ты встанешь на ноги. И ещё одно… — Холджер поворачивается, глядя на меня и, говорит угрожающе: — проболтаешься им хоть словом, и я тебе башку нахуй оторву, Фей. Клянусь Богом, я тебя порву.
— Я тебя услышал… я не совсем идиот… думаешь, мне это всё не осточертело? Ещё как осточертело, ты просто не представляешь себе, каково это, когда тебя берут и просто… черт… — я зажмуриваюсь, пытаясь выкинуть эти воспоминания из головы, но вместо этого они лезут с новой силой, причем воспоминания не обо мне, а о Холджере.
Невольно я вспоминаю то, как наш отец его насиловал и мне становится дурно. Это был не сон? Погоди-ка… это не могло быть правдой, он бы не стал, он бы не поступил так с Холджером… Я вскидываю взгляд на Холджера, на черные вмятины от пальцев на его шее и вспышки новых воспоминаний вновь накрывают меня собой. Отец держал его за горло мёртвой хваткой, а наша постель ходуном ходила от того, с какой силой он в него вколачивался. Это, в самом деле, не было сном? Это всё было на самом деле? Мой взгляд падает на покорёженные стяжками запястья Холджера, на оставшиеся после фермы кроваво-красные, мясные борозды и меня начинает подташнивать.
— Он сделал это? — я спрашиваю, хотя понимаю, что зря.
— Закрой свою гребаную пасть и не задавай мне никаких вопросов, пока не пожалел, Фей.
Там был не только отец, там было много людей, много других, незнакомых нам людей. Я помню перед своими глазами их расплывчатые силуэты, помню их тела. Если их помню я, значит, их помнит и Холджер тоже.
— Ты помнишь людей? Там было много людей, ты помнишь их?
— Ты закроешь нахуй свой рот или нет?
— Это не было сном, Холджер? Я помню… — невольно я вспоминаю его привкус, вспоминаю перепачканное в сперме лицо Холджера, помню, как вылизывал его губы, как слизывал её с его тела, а они стояли и пялились на нас, улыбались, помню, как они смеялись, как заталкивали нам в глотки свои пальцы, — это был не сон… он спятил… он, правда, спятил, раз сделал это с нами?
— Блядь! Да заглохни ты уже нахер! Закрой свой рот! Заткнись, блядь, и не вспоминай это! — крик Холджера разносится по всей моей спальне, он кричит охрипшим, севшим голосом, а я вижу, как искажается его лицо, как слезятся его глаза, как он закрывает ладонью рот, словно боясь того, что его плач вот-вот вырвется наружу.
Наконец-то, ублюдок почувствовал то же, что чувствовал всё это время и я. Я вижу, как ему тяжело, я вижу, как он из последних сил сдерживается, лишь бы не разораться от этой боли, лишь не развалиться на куски, лишь бы сохранить себя. Долгое время и я боялся за это, потерять себя, боялся быть в чужих руках, боялся того, как меня пользуют, боялся, что мне могут сделать больно, боялся, что это будет кто-то, кто будет мне омерзителен. Я так за многое боялся, но теперь всё изменилось. Теперь, кажется, мне на всё плевать. Мне плевать, кто меня имеет, плевать, как он это делает, мне плевать, чей член совать себе в рот, похуй абсолютно, лишь бы это быстрее кончилось. Это что выходит, от меня не осталось ничего? Я себя потерял?
А вот о Холджере этого не скажешь. Холджер всё ещё борется с тем, что произошло на ферме и кажется, будто вот-вот это его сломает. Разбитый и нечастный, сломанный и сломленный, в его лице столько злобы, столько ненависти, что, наверняка, выпусти он её всю, и она погребла бы под собой нас всех. Я знаю, что так думать паршиво, но я рад, что он испытал это, потому что лишь в этом случае он способен понять меня самого.
Каждый новый день начинается с того, что Холджер приходит ко мне с миской горячего куриного бульона. Он ставит её на прикроватную тумбочку, садится на подоконник и спрашивает:
— Тебе уже лучше, Фей?
— Ты спрашиваешь из искренней заботы обо мне или потому что тебе не терпится прикончить наших стариков?
— Одно другого не исключает. И если я задаю тебе ёбаный вопрос, будь так любезен, ответь на него. Или ты думаешь, я тебя не ударю только потому, что ты прикован к кровати?
— Хм… когда это тебя останавливало? — я беру в руки миску с бульоном и делаю глоток, — я в порядке. Завтра попробую встать на костыли.
— У нас остаётся мало времени, Фей, а эти ублюдки уже вовсю обдумывают свежие идеи для нового выезда на ферму, и будь я проклят, если вернусь туда снова.
Через пару дней я встал на ноги. Передвигался я при помощи костылей, но хотя бы не лежал весь день в постели. Холджер достал пузырёк со снотворным, я раскрошил таблетки в пыль и высыпал их в пакет с соком, разлил по стаканам, подал к столу вместе с утренним завтраком. Мама села за стол, присмотрелась сначала ко мне, затем к тарелке с глазуньей, взяла в руки стакан, а моё сердце ушло в пятки. Черт, она всё поняла.
— Какого хера, блядь!? — мама кричит и запускает чертов стакан в стену, а мои ноги меня едва держат, того и глядишь, с секунды на секунду я рухну.
— Что-то случилось? — я пячусь назад, а этот жуткий страх буквально сковывает меня собой. Отец глубоко затягивается, смотрит на стакан, делает глоток, но не говорит ни слова.
— Помыть его было совсем никак, Фейден!? Маленький ублюдок, ты меня за свинью принимаешь!? Помой сейчас же ёбаный стакан!
Трясущимися руками я беру новый стакан, до блеска вымываю и наливаю остатки сока с таблетками. В пачке, чудом, осталось лишь на стакан. Если она его сейчас не выпьет — нам конец.
— Пожалуйста… прости, мама…
— Так-то лучше. Всему тебя учить надо! Черт возьми, что за дети… — мама выпивает полстакана, после чего машет мне рукой, — проваливай отсюда, Фейден, видит Бог, ты меня сегодня нервируешь.
Я возвращаюсь в спальню Холджера, пока моё сердце грохочет, что есть сил, а Холджер спешно прячет какие-то ампулы у себя за спиной, а видя меня, кричит:
— Черт, кретин! Тебя стучаться не учили!?
— Холджер, я сделал это! Они должны вырубиться… совсем скоро.
— Отлично… — Холджер опять кладёт ампулы на стол, вскрывает, набирает жидкость в шприц, надевает колпачки и снова прячет.
— Что внутри?
— Формальдегид. Стащил из Ритуального дома.
— Думаешь, это их убьёт?
— Вряд ли… по крайней мере, не сразу…
— Что ты имеешь в виду, Холджер?
— Они устроили мне сюрприз, а я устрою сюрприз им, — Холджер говорит об этом с улыбкой и добавляет: — они мой сюрприз никогда не забудут.
— Ч-что… что ты хочешь сделать?
— Видишь это? — Холджер показывает два шприца, — здесь тридцатисемипроцентный раствор формальдегида, знаешь, что это значит? Я этим ублюдкам не дам просто так сдохнуть, хорошенько не отмучившись перед смертью. Ты со мной?
— Я с тобой, — говорю без раздумий.
— М-хах… — Холджер подходит ко мне ближе, прикасается ладонью к моей щеке, заглядывает в моё лицо, а затем, нежно целуя в лоб, говорит: — мы должны сохранить это в тайне. Сможешь?
— Без проблем.
— Это будет только наш с тобой секрет… — Холджер говорит, мягко поглаживая меня большим пальцем по щеке, — лишь наш с тобой, Фей.
— Так и будет, Холджер.
Когда мать с отцом к полудню уснули без задних ног, мы с Холджером вооружились шприцами и приступили к делу.
— Ищи крупную вену и коли, — Холджер аккуратно закатывает рукав отца, снимает зубами колпачок, а затем осторожно засаживает ему иглу под кожу. Я закинул в пакет сока столько снотворного, что он даже не пошевелился. Вынимая иглу, Холджер с облегчением выдыхает, а я не мешкая, проделываю то же самое с матерью. Внутри у меня ни черта не ёкает. Ни капли. Я не чувствую, кажется, ничего, кроме ненависти и до безумия глубокой обиды за то, что они были для нас ТАКИМИ, за то, что никогда не были для нас нормальными. В конце концов, обиды за то, что мы выросли именно такими, сломанными и абсолютно чокнутыми.
— Готово… — я вынимаю шприц, надеваю колпачок и убираю его в карман, — что теперь?
— Нужно перетащить их в подвал, только осторожно, они не должны проснуться.
— В подвал? Холджер, какого черта ты собираешься с ними делать?
— Абсолютно ничего… всё, что надо, мы уже сделали. Формальдегид сделает остальное. Эти ублюдки пожалеют, что обращались с нами так, клянусь.
В общем, к вечеру мы с ними закончили. Наши родители были заперты в чертовом подвале, там, где столько времени были ими заперты мы сами и чем-то это было похоже на справедливость. Холджер связал их одной цепью, как делали они сами, когда хотели нас наказать, а когда всё было готово, мы уселись на лестнице, ведущей вверх, и ждали. Ждали, когда они придут в себя, ждали, что они скажут. И наверняка, я совру, сказав, что не почувствовал и доли ликования от содеянного.
— К-какого хера? Холджер! Какого черта!?
— Что происходит, блядь! Фейден!? — мама начинает в панике озираться по сторонам и визжать, как умалишённая, — что это такое, Фейден!? Что вы сделали!? Ублюдки!
— Холджер, блядь! Быстро сними это! Сию же секунду, я сказал! — голос отца, как всегда звучит угрожающе, он машет руками, стискивает зубы и плюётся, когда кричит, — я тебе нахуй ноги вырву, ублюдок! Быстро освободи нас!
— Холджер! Фейден! Вы что удумали, выродки!?
— Вам пиздец! Клянусь Богом, только выберусь, я вас урою обоих!
— О, Господи… помогите! Помогите! — мама в ужасе начинает звать на помощь, но ведь разве она не знает. 
— Эй! — Холджер окликает её, а выдыхая сигаретный дым, добавляет: — можешь орать, сколько влезет, тебя никто не услышит. Вы ведь сами постарались, чтобы поставить здесь звукоизоляцию. Теперь она кажется уместной?
— Сука! Долбаная сука, я тебя убью!
— Холджер, ты хоть представляешь, что я с тобой сделаю, когда выберусь? — отец спрашивает достаточно спокойно, сжимает кулаки, стискивает зубы и старается дышать. Но вряд ли ему это поможет.
— Оу, кстати, я и забыл сказать… вы не выберетесь отсюда, потому что совсем скоро вы подохните, как собаки, так, как и должны были уже давно…
— Ч-что? О чем он говорит, Фейден!? Что происходит!? — мама на панике дергает цепью, елозит каблуками по бетонному полу, а её взгляд кажется перепуганным до смерти. Я и не припомню ни дня в своей жизни, когда бы видел её такой же напуганной, как сейчас. До сего момента их положение было иным.
— Тебе известно, что будет, если ввести инъекцию формальдегида живому? Да, папуля? Наверняка знаешь… ну так вот, теперь у тебя будет возможность понаблюдать это и на своей шкуре. Любопытно, согласись?
— Что ты несёшь? Холджер! Освободи нас, сейчас же!
— Ах да… совсем забыл, это вам на ужин, — Холджер швыряет им пакет собачьего корма и встаёт, собираясь уходить, но затем снова оборачивается и говорит: — да, и… постарайтесь растянуть на подольше, потому что другой еды у вас больше не будет. Счастливо!
— Вернись! Холджер! Фейден!
— Вернись, мать вашу!
Холджер запирает тяжелую, увесистую дверь подвала, вешает на неё замок, и наш маленький секретик остаётся глубоко под землёй.
С тех пор, как мы заперли их там, я больше к ним не спускался, но Холджер их навещал. Он постоянно отпирал дверь, садился на лестницу и смотрел на них свысока, словно упиваясь внезапно свалившейся на него справедливостью. Он глядел на них так же, как они всегда глядели на него — с пренебрежением, унизительно, будто на вещь, будто на животное, которое всегда им принадлежало, в его взгляде мелькал этот жуткий огонь и всё равно, глядя в лицо Холджера было понятно — он ещё не удовлетворён. Он ещё не отыгрался. Он недостаточно им отомстил.
— Холджер, умоляю… нам нужна помощь… я умираю…
— Ты так и будешь сидеть и просто смотреть? — я отсюда слышу голос отца, напуганный и злобный, а затем голос Холджера, впервые спокойный и полностью уравновешенный:
— А ты, папуля, помог мне, когда я просил тебя об этом? Когда толпа этих ублюдков меня насиловала, ты помог мне!? Вспомни, что ты сделал!? Помнишь!?
— Холджер, хватит…
— Нет, вспомни… давай же, что ты им сказал?
— Посмотри, что ты с матерью сделал… Холджер, так нельзя…
— Нет, не надо съезжать с темы. Вспомни, что ты сказал? — голос Холджера звучит с такой жуткой обидой, с такой дикой злобой, он затягивается и говорит: — ладно, ты наверняка не помнишь, потому что тебе было похуй, как и всегда. Я тебе напомню, ты сказал им: «Делайте с ним, что пожелаете. Он на всё согласен». Ну, так вот… сейчас, я буду делать с тобой всё, что пожелаю, ведь твоё согласие мне больше не нужно, верно?
— Ч-что? Что ты такое говоришь?
— Тебе понравится, уверяю. Ты такое любишь, папуля.
Я слышу скрип старых деревянных лестниц и спешу убраться от двери в подвал подальше, подавляя нарастающее любопытство. А Холджер, судя по всему, спускается всё ниже и ниже, оказываясь в самом низу, там, где находятся наши родители. Черт, какого хрена он собрался делать? Что, если они выберутся? Что, если они его поймают? Что, если они там его убьют? Чертов Холджер, грёбаный ублюдок, вечно ему неймётся.
Из-за открытой в подвал двери я вскоре начинаю слышать дичайший визг, и в мгновение мне кажется, что он принадлежит Холджеру. Я вскакиваю с постели, хватаю в руки костыли, и уже было собираюсь пойти ему на помощь, но понимаю — этот крик не его. Это кричал отец. Кричал так, как не кричал никогда — болезненно, жалобно, озлобленно и протяжно. Его крик кажется таким безумным, что я беспомощно зависаю в дверях и не знаю, что делать — идти вниз или не стоит. Если пойду — что я там увижу? И хочу ли я вообще это видеть, что бы Холджер с ним сейчас ни делал? Едва ли. В моей голове слишком много дерьмовых воспоминаний, незачем всё усугублять.
Я плотнее запираю дверь в свою спальню, открываю большое окно, делаю музыку громче, лишь бы не слышать чертовы крики. Неважно, чей этот крик — они все деморализуют меня одинаково. Не выношу чужие крики. Не выношу крики. Я плотнее прикладываю ладони к своим ушам и стараюсь напевать, чтобы отвлечься, а моё сердце стучит так неспокойно. А стоит мне закрыть глаза, как моё больное, воспаленное воображение рисует мне чудовищные картины. Что, если они уже что-то сделали с Холджером? Что если сейчас они его убивают? Что, будет, когда крики затихнут? Кто войдёт в мою спальню? Холджер или мои родители? Я скатываюсь по стене, забиваясь в дальний угол, крепче зажимаю уши и с ужасом смотрю на запертую дверь. Я считаю секунды, дышу, вдох, выдох, и продолжаю напевать.
Зажмуриваю глаза. Считаю. Снова открываю. Вижу запертую дверь.
Снова зажмуриваю. Снова считаю. Открываю. Запертая дверь.
Зажмуриваю их вновь. Считаю опять. Открываю и вижу стоящего в дверях Холджера.
О, Боже.
Я окидываю взглядом его окровавленные руки, а он проходит в мою спальню, садится на мою постель, а мой взгляд так и застывает на его окровавленных по запястья руках.
— Холджер? Что произошло? — я спрашиваю почти шепотом, а Холджер прикусывает нижнюю губу, перебирает окровавленными пальцами и, ухмыляясь, отвечает:
— Ублюдок только на словах был крепким, а на деле… пфф…
— Холджер, что с ними?
— Наш папаша сдох.
— А мама?
— Ей недолго осталось. Скоро она откинется от ацидоза. Ты должен мне помочь.
— К-как?
— Мы должны избавиться от его тела. Догадываешься, как? — Холджер спрашивает с легкой улыбкой, а я и сам, впрочем, догадываюсь.
— Печь?
— Печь. За мной.
Когда мы спустились в подвал, меня едва не стошнило. Тело отца лежало со спущенными штанами, рядом лежала длинная мотыга с окровавленным черенком, весь пол залит его кровью и рвотой. Его одежда в крови, из разорванного рта течёт кровь. Перепуганная, зарёванная мать сидит, забившись в угол и поджав под себя ноги, а видя меня, кричит, словно раненная псина:
— Умоляю, оставьте меня в покое! Прошу, Фейден, Холджер… пожалуйста!
— Закрой свою пасть, мамуля, и до тебя очередь дойдёт, — Холджер шлёпает её по щеке и скалится ей этой жуткой улыбкой, от которой даже у меня мороз по коже бежит. Черт, видеть его таким страшно.
— Нет… пожалуйста, Холджер… я очень виновата… Холджер…
— Бери его за шиворот, Фей и тащим к лестнице, — Холджер командует, я действую. Словно в одной руке держать костыль, а другой тащить тело своего мертвого отца, но каким-то чудом, мы вытаскиваем его из подвала, кладём на переносную каталку для трупов и везём к кремационной печи, — ты ведь запустил печь, Фей?
— Да, всё готово.
Мы погружаем тело отца в кремационную камеру, запираем дверь, выставляем температуру, время, и в последний раз глядим на него через маленькое, стеклянное термостойкое окошко. С этим диким разорванными ртом он выглядит совсем жутко. Мне это чертово лицо в кошмарах будет сниться, как пить дать. Одному дьяволу известно, какого хера Холджер с ним там делал.
— Есть, что сказать, Фей?
— Нет… — я мотаю головой, — хуй ему, а не прощальное слово. Наш отец был извращенцем и подонком и здесь ему самое место.
— Согласен. Таким уёбкам не говорят прощальных слов.
Два часа кряду отец коптил небо, прежде, чем стать горсткой пепла, которую мы спихнули в погребальную урну и поставили на каминную полку. Мы стояли с Холджером, задрав голову, смотрели на чертову полку и всё ещё не верили в то, что сделали это. Мы, в самом деле, замочили своего папашу? Мы реально это сделали?
— Даже не верится, да? Ещё каких-то несколько дней назад ублюдок отравлял нам жизнь, а теперь вот он, стоит на ёбаной полке… это какое-то безумие, Холджер…
— Да уж… сукин сын доставил нам проблем.
— Что с мамой будем делать?
— Ей недолго осталось. Вряд ли она переживёт эту ночь, — Холджер говорит об этом так спокойно, словно мы ожидали заказ из «Постмэйтс», а не смерти нашей матери.
Холджер запер дверь в подвал, поэтому мы не слышали её криков. Сегодняшняя ночь выдалась спокойной. Спокойной относительно всех прочих ночей, надо заметить, но нихрена не спокойнее в плане того, какой она должна быть. Полночи мне снилось разорванное лицо моего отца, а ещё то, как Холджер насилует его черенком от мотыги и сон этот настолько казался реалистичным, что несколько раз я просыпался от собственного крика. Я озирался по сторонам. Пустая спальня, залитая лунным светом, открытое окно и легкий, летний ветер, развевающий длинный тюль. Я пытаюсь собрать свои мысли в кучу и снова уснуть, но у меня это нихрена не получается. Остаток ночи я безуспешно хлопаю глазами, думаю о произошедшем и жду рассвета.
И кажется, жду его не только я один. Когда я спускаюсь вниз, Холджер уже хлопочет на кухне, заваривая кофе. Он озирается себе за спину и, видя меня, спрашивает:
— Что, тоже хреново спалось?
— Да уж… после такого дерьма разве нормально уснёшь? — покачиваясь на стуле, я смотрю в коридор, на запертую подвальную дверь, а затем спрашиваю у Холджера, намазывающего арахисовую пасту на хрустящий тост: — думаешь, она ещё жива?
— Едва ли. После завтрака надо её достать, пока она не начала вонять.
После завтрака мы решили проведать мать. Мы отперли тугую, тяжелую дверь, но она не закричала, как делала это обычно. В подвале было тихо. Холджер спустился первым, я следом. В нос ударил запах кислоты и рвоты, запах крови и фекалий. Спускаясь вниз, я зажимаю одной рукой нос, потому что здесь почти невозможно дышать. Её тело лежит на бетонном полу, светлое платье перепачкано в черной рвотной массе. Это из-за ацидоза, из-за того, что её органы начали отказывать. Большое количество формальдегида в организме разрушает кровяные тельца, а органы, в конце концов, остаются плавать в собственной кислоте, из-за чего вскоре отказывают. Мучительная и болезненная смерть.
— Она мертва… помоги мне, Фей…
С телом матери мы проделываем всё то же самое, что и с телом отца. Я растапливаю печь, мы помещаем её в пустой деревянный гроб, не накрывая крышкой, грузим на трупную каталку и заталкиваем в кремационную камеру. Холджер выставляет температуру горения, время, а я запираю термостойкую дверь и фиксирую ручку. В последний раз мы смотрим в маленькое окошко,  а затем я слышу странный звук.
— Холджер… ты уверен, что она мертва? — я смотрю в крошечное окно, на то, как мама начинает шевелиться и моё дыхание замирает.
— Какого хуя? Она была мертва.
— Ч-что… что делать… Холджер…
— Эй… что происходит? Где я!? Ааа… Ааа! Господи! Выпустите меня! — мамин крик разносится по всей кремационной камере, по дымоходу, по трубам, мне кажется, его слышно даже под сводами Ритуального дома. Я смотрю то на Холджера, то на то, как она стучит руками в маленькое окошко, — выпустите меня! Откройте дверь! Умоляю! Не оставляйте меня здесь! Прошу вас! Мальчики!
— Она мертва.
— Но она жива, Холджер.
— Она давно уже мертва! — Холджер, игнорируя её крики, нажимает на кнопку запуска печи, а затем мы наблюдаем, как столб огня врезается в её хрупкое тело, как за считанные секунды выжигает её одежду. Мамины волосы вспыхивают, как вата, а её крик, её умирающий визг возвышается, наполняет собой дымоход и затихает. Она больше не кричит. Больше не бьет обгоревшими руками в запертую дверь. Вот теперь она мертва. Теперь уже наверняка.
— Что за пиздец, Холджер? — я кошусь на него с ужасом, а его глаза всё так же устремлены на пламя, доедающее её без остатка.
— Она заслужила это. Видит Бог, сука была этого достойна.
Вторая урна с прахом занимает своё заслуженное место — на каминной полке, рядом с умершим накануне отцом. Задрав головы, мы смотрим на парочку урн, с тяжестью на душе выдыхаем, и переглядываемся.
— Что мы скажем всем остальным? Что мы скажем мистеру Прайсу?
— Скажем, что они поехали в Пенсильванию продавать свои работы. В дороге в них влетела фура, они не справились с управлением, и попали в автокатастрофу. Они оба погибли на месте. От машины мы избавимся. Это понятно?
— Наши родители разбились в автокатастрофе на пути в Пенсильванию, они погибли под фурой компании «Олд Доминион Фрейд Лайн», когда ехали продавать свои работы.
— Так всё и было, — Холджер улыбается, взъерошивая мои светлые волосы.
— Так всё и было, да… — я снова поднимаю глаза на урны наших родителей, на них ещё даже гравировки нет, — что теперь, Холджер? Мы что, свободны?
— Теперь что? — Холджер переспрашивает, глядя на похоронные урны, задумывается, а затем переводит на меня взгляд и говорит:
— Собирайся на ферму дяди Бенджамина, Фей.
— Ч-что? — я слышу это словосочетание из его уст, и меня пробирает страх, привычный, такой знакомый, ледяной страх, — но… постой…
Холджер кладёт свою ладонь мне на плечо, мягко сжимая, и добавляет:
— Мы сожжем это место.