Глава 6 Нэйт

Ранним утром мы покинули Нью-Хейвен, снова вернувшись на девяносто пятое шоссе. Позади нас остался Бриджпорт, Стэнфорд, Нью-Рошел, а впереди нас ждал Нью-Йорк, с острыми шпилями небоскребов пробивающих небо и свободой, необъятной и безграничной. 
— Ваши родители чертовы психопаты… — сказал я, когда услышал кусок истории, что начал рассказывать о своей жизни Фейден. Я таращился на него, и внутри даже мне становилось страшно, от ожидания чего-то жуткого впереди, от осознания того, что это происходило на самом деле. Почему они вообще с ними так обращались? Они были не в себе? Они ведь были их родителями, какого черта?
— Да, я знаю…
— Что происходило на проклятой ферме?
— Много всякого дерьма… — Фейден отворачивается в окно, глядя на пролетающий мимо пейзаж, — не хочу об этом говорить… по крайней мере, не сейчас…
— Почему они были такими? Ваши родители… они ебанутые? В чем их проблема? — у меня в голове никак не укладывается.
— Такими же были их родители, — Фейден пожимает плечами, говоря, — черт его знает. Наверное, это какой-то безумный круговорот дерьма в семье.
— Я слышал много всяких дерьмовых историй от людей, для которых был чужим образом. Но твоя история… — я задумываюсь над уже сказанным, а внутри у меня поднимается тревога, — мне страшно её слышать.
— Поверь мне, Нэйт… ничего страшного я ещё не рассказал… — Фейден говорит это, глядя прямо мне в глаза, и взгляд этот кажется таким, словно внутри него уже давно всё мертво.
— Это больше никогда не повторится, Фейден, — я говорю спокойно, а Фейден с облегчением вздыхает, улыбается и, кивая головой, говорит:
— Как хорошо, что ты постоянно напоминаешь мне об этом. Мне до сих пор в это не верится, если честно.
— Гляди… — я указываю взглядом на табличку «Нью-Йорк» и добавляю: — твоя жизнь уже другая.
Фейден смотрит на дорожный указатель, улыбаясь, после чего резко наклоняется вперед и оборачивается назад, словно увидев что-то.
— Всё в порядке?
— Да… черт… мне показалось, будто я увидел Холджера… — Фейден с облегчением выдыхает, говоря: — хорошо, что это невозможно. 
— Холджер умер совсем недавно, не удивительно, что его образ ещё свеж в твоей голове. Это нормально.
— Пожалуй…
Мы сворачиваем на двести семьдесят восьмое шоссе, мимо нас пролетает парк Саундвью и набережная реки Бронкс. Фейден глазеет на всё большими, любопытными глазами, а его улыбка становится всё шире и шире. Пересекая реку, мы оказываемся в Лонгвуде, после сворачиваем на восемьдесят седьмое шоссе, и, преодолев мост на Уиллис Авеню Бридж Пат, оказываемся на площади Триборо, что находится на Манхэттене.
— Это Манхэттен!? — Фейден кричит, вываливаясь из окна.
— О, да, хах… это он…
— Твою мать, Нэйт, это чертов Манхэттен!
— Как тебе здесь?
— Это… это просто потрясающе! Черт, ты погляди какое здесь всё громадное! Вау… не гони так быстро, дай я всё рассмотрю… о, Боже…
Мы едем по Лексингтон Авеню, а впереди виднеется кусок Центрального парка. Сворачивая на Мэдисон Авеню, мы оказываемся у входа в Центральный парк недалеко от медицинского центра «Маунт Синай», а заходя внутрь, мы пропадаем на полдня, успев посмотреть Строберри Филдс, Метрополитен-музей и Шип Медоу. Фейден находит фотокабинку и буквально заталкивает меня туда, сказав, что хочет воспроизводить воспоминания об этом дне не только в своей голове.
— Сделай своё самое дурацкое выражение лица, — я предлагаю и корчу рожу, пока щелкает вспышка. Фейден делает то же самое, и мы хохочем, как чокнутые.
Во вторую половину дня мы укладываем поездку к Рокфеллеровскому центру, мы забираемся на смотровую площадку на самом верху и кажется, ощущаем себя свободнее, чем когда бы то ни было. По крайней мере, Фейден так точно.
— Охренеть, до чего здесь высоко, Нэйт! Клянусь, выше я ещё не бывал! Ааааа! — Фейден кричит, но его крик глохнет в шуме большого города, в тысячах проносящихся внизу машин, в миллионах других, окружающих нас голосов, растворяясь под предзакатным небом и испаряясь в лучах уходящего солнца.
Я втягиваю полную грудь воздуха и окидываю взглядом всё, что только могу охватить — Садовые каналы, расположившиеся слева, Собор Святого Патрика, находящийся западнее, раскинувшийся слева Радио-Сити-Мьюзик-холл, Музей Бродвея и Таймс сквер. Вдалеке вижу огни отеля «Касабланка» и слышу непрекращающийся шум машин, отдалённо играющей музыки, женского смеха, пролетающих над головой самолётов и кажется, будто жизнь здесь кипит.
— Эй, Фейден, махнём на Бродвей?
— Ты ещё спрашиваешь!
Когда солнце село за горизонт, мы поехали на Бродвей — место, в ночное время суток закипающее особо жарко, наполняющееся людьми, звуками струнной и живой музыки. Широкие улицы Театрального квартала переполнены народом, выползающими уличными музыкантами и танцорами, маленькими ларьками со стрит-фудом и жизнью, которая ощущается здесь в каждом даже самом слабом вздохе. На одной из уличных вывесок написано: «Бродвей — это место, где можно».
— Гляди, давай туда сходим! — Фейден хватает меня за руку и тянет в сторону небольшого разыгравшегося уличного концерта с живой музыкой.
Любительская группа мягко дергает за струны и сладко мурчит что-то романтическое. Наэлектризованный воздух, пропахший фритюром и автомобильным маслом, кажется тягучим и обволакивающим. Фейден мягко прикусывает свою нижнюю губу и медленно двигается в так мелодии. Глядя на него, мне хочется присоединиться. Я беру Фейдена за руку и притягиваю к себе и вот мы оба двигаемся в унисон мягкой, мурлычущей музыке, глядя друг другу в глаза, втягивая носом жар кипящего города и впитывая словно саму жизнь.
— Я сейчас так счастлив, Нэйт… — Фейден говорит это, крепче сжимая мои руки, а я смотрю в его глаза, и что-то внутри меня снова сладко ёкает, — а ты?
— Очень… я очень счастлив, хах…
— Я не хочу засыпать, Нэйт…
— К черту сон, гуляем до утра, хах… пойдём…
Словом говоря, до полуночи мы гуляли по Бродвею, затем ещё полночи шатались по барам, закидываясь то там, то тут коктейлями и закусками, после чего вываливались и на ватных ногах шли, куда глаза глядят. Мы катались по ночному городу, задирали головы кверху, окидывая взглядом Эмпайр-стейт-билдинг, и в реальности он казался ещё более высоким, чем по телеку.
— Сколько здесь этажей? Тысяча, да? — Фейден спрашивает хмельным голосом и хохочет.
— Всего-то сто два, но выглядит так, словно тысяча… хах…
За ночь мы преодолели Адскую кухню с её дикими ресторанами, а умирая от переедания, потащились через Мидлтаун до Юнион сквер и дальше, пока ещё оставались силы. Ист-Виллидж и Сохо тоже остались позади, а мы ехали, ведь у нас была цель.
— Думаешь, мы успеем? Скоро начнём светать.
— Если не успеем, придётся задержаться здесь ещё на день, но мы увидим это, клянусь, Фейден, — я говорю уверенно, ведь если я зажёгся, я уже не остановлюсь.
Наша цель сегодняшнего дня — добраться до смотровой вышки статуи Свободы и встретить там рассвет. Разве может быть что-то более свободное?
— Мы должны поторопиться.
Мы наспех проезжаем Нижний Манхэттен, оглядывая всё лишь вскользь, за ним Чайна-Таун. Там мы натрескались китайской лапшой с таким до безумия острым соусом, что у меня перекосило лицо. А преодолев Бэттери-парк, мы уже были у цели. Фейден валился мне на плечо и почти стонал:
— О, че-ерт… моим ногам конец, но мне так насрать на это… хах…
— Осталось совсем чуть-чуть. Солнце ещё не взошло.
Каким-то большим чудом мы успеваем на паром, который отъезжает от пристани Бэттери-парка и везет нас прямиком к острову Свободы. Мы окидываем приближающуюся статую Свободы глазами, и вблизи она кажется просто до безумия огромной. Усталость снимает, как рукой, когда мы оказываемся наверху, под короной статуи Свободы, под небольшим витиеватым, стальным потолком, окруженные маленькими окошками, из которых Нью-Йорк кажется абсолютно крошечным. А глядя на горизонт, мы встречаем восходящее солнце, и, кажется, словно его лучи заливают собой весь остров, весь залив Аппер.
— Здесь безумно красиво… — дыхание Фейдена замирает, когда он смотрит на огненно-рыжий горизонт.
— Хах… у нас получилось…
— Нэйт, спасибо… — Фейден поднимает на меня глаза, полные теплоты, и кажется, будто он вот-вот расплачется, — я так тебе благодарен… ты не представляешь… никто не делал для меня ничего подобного…
— Эй… — я взъерошиваю его светлые волосы, мягко обнимаю и шепчу на ухо: — это я тебе благодарен.
Выезжая из Нью-Йорка, мы снова возвращаемся на девяносто пятое шоссе и держим путь в сторону ближайшего мотеля, потому что не спали всю прошедшую ночь и весь прошлый день. Первым на пути нам попадается придорожный мотель «Рэд Руф» на Рузвельт Авеню за шестьдесят шесть баксов за ночь. Годится. Фейден берет в автомате с напитками две банки газировки, одну из них протягивает мне.
— Есть двуспальные номера, есть односпальные. Вам какой? — спрашивает молодой администратор за стойкой регистрации. Мы с Фейденом неловко переглядываемся. Зная травматичный бэкграунд Фейдена, мне не хочется доставлять ему хоть малейший дискомфорт, поэтому, не мешкая, я говорю:
— Номер с раздельными кроватями предпочтительнее.
— Хм… как скажете… Ваш номер… — молодой администратор протягивает ключ-карту с номером, — одиннадцатый, это на втором этаже прямо по коридору. Приятного отдыха.
Заходя в маленький, уютный номер, мы, едва успев разуться, валимся каждый на свою постель. Фейден подкладывает руки под подушку, и всё ещё глядит на меня, печально улыбаясь, после чего говорит:
— Больше всего на свете я не хочу, чтобы эта неделя кончалась, Нэйт.
— У нас ещё много времени, Фейден… — я говорю, улыбаясь, — уже сегодня вечером мы будем в Филадельфии. А завтра… а завтра мы будем в Балтиморе, в Вашингтоне… или… куда бы ты хотел?
— Я бы… я бы хотел… — Фейден еле ворочает языком, его глаза постепенно закрываются, а он сонно бормочет: — я бы хотел просто ехать с тобой вечно…
Фейден окончательно закрывает глаза, замолкает и погружается в сон, а я всё ещё смотрю на его спящее, светлое лицо, на спадающие на лицо длинные пряди светлых волос, на приоткрытый во сне рот и у меня внутри снова что-то томно, сладко ёкает. Что происходит, твою мать?
Я делаю глубокий вздох и прикасаюсь к своей груди, а моё чертово сердце так странно стучит. Я вновь гляжу на его спящее лицо, а затем, отгоняя от себя эти мысли, погружаюсь в глубокий-глубокий сон.
Едва открывая глаза, я вижу обнаженное тело, а затем сразу же закрываю их, думая, будто мне это приснилось. Стоп, я ведь уже проснулся. Я распахиваю глаза, а мой взгляд упирается в обнажённое тело Фейдена, с пожелтевшими синяками, испещренное мелкими шрамами и старыми гематомами. Он открывает шкаф, извлекая из него белоснежный халат и накидывая его на плечи, а его тело всё равно остаётся в моей памяти короткой, болезненной вспышкой.
— Что с твоим телом?
— Ооо, ты проснулся… Не хотел тебя разбудить, — Фейден укутывается в халат, усаживается в кресло напротив моей постели и берет в руки чашку горячего кофе, — это всё моя семья… Этим свиньям просто нельзя было доверять детей, вот и всё. А я нам обед заказал, надеюсь, ты ешь куриный бон-бон.
— М-хах, ещё как ем… — я отпиваю горячего кофе, а перед моими глазами до сих пор стоит его изувеченное тело, — почему вас не изъяли?
— Потому что никто не подозревал.
— Как можно было так просто всё это скрывать?
— Это было не просто скрывать. У них ушло немало лет на то, чтобы вбить в наши с Холджером головы тот факт, что просьбы о помощи могут нам аукнуться. В конце концов у них получилось. У них всегда получалось.
После обеда мы прыгаем в тачку и, пересекая Трентон, оказываемся в Филадельфии. Увешанная фресками Филадельфия встречает нас солнечно и дружественно. Мы ходим по самой огромной ярмарочной площади и пробуем фермерские продукты. Нас рисуют уличные художники, коих здесь несчитанное количество, мы катаемся на коньках, хотя оба совершенно не умеем этого делать, Фейден только и делает, что машет руками, а затем с криком, не удержав равновесия, летит на меня, а я с криками падаю, а мы оба лежим на льду и хохочем.
— Хах… ты меня убьёшь, — я лежу спиной на льду, а Фейден нависает, лёжа у меня на груди и наши взгляды замирают. Поначалу испугавшись, он смотрит на меня с ужасом, но когда я начинаю смеяться, он начинает смеяться со мной.
— Черт, я, в самом деле, думал, что покалечил тебя, Нэйт…
В светлое время суток мы снова ездим по городу, заглядывая то в развлекательные центры, то в боулинг, то в квест-румы, отчего-то их здесь больше, чем всего остального.
А когда солнце начинает клониться к закату, для нас открываются десятки Филадельфийских баров. И чтобы успеть посетить каждый, нам приходится устраивать алко-марафоны, то есть пропускать в одном баре не больше одного коктейля, после чего отправляться в следующий и так до тех пор, пока мы не будем стоять на ногах.
Первым наш алко-марафон открывает бар «МакГлинчейс» на углу Локуст-стрит и Юг-Брод-стрит. Мы заказываем два «Олд Фешн» за восемь баксов, глотаем их и идём в следующий.
Нашей следующей точкой становится бар «Дирти Франк» на углу Пайн-стрит и тринадцатой. Там мы глотаем по порции «Белини» за девять баксов, и задерживаемся буквально на полчаса, потому что атмосфера там ничего.
—  Скажи Нэйт, каким был твой самый странный заказ? — Фейден спрашивает, а на его лице растягивается сладкая, пьянящая улыбка.
— Твой, — я отвечаю, даже не задумавшись, — определенно это был твой заказ. Когда я впервые увидел Ритуальный дом, я подумал «Какого хера… какого хера мы встречаемся здесь». А когда я увидел «себя» в гробу, честно, я подумал, будто мне это снится, ведь заказ не может быть таким сумасшедшим. Я думал, мы здесь, чтобы с ним проститься и удалиться отсюда восвояси, а ты повёз гроб в это странное помещение, а я шел и думал «Какого хуя? Какого хуя происходит?», клянусь, я был напуган до усрачки, просто вида не показывал. Это всё казалось мне просто до безумия жутко. Когда мы поднялись наверх, в стенах твоего дома гудел шум этой жуткой печи или чего…
— Это был кремулятор, хах…
— Да, черт, он самый… это было кошмарно… а потом… — я вспоминаю, как мы с Фейденом поссорились, а затем он встал на колени и… — а потом… ты ведь понимал, что это был я, а не Холджер, верно? Зачем ты это сделал?
— Я лишь хотел извиниться перед ним… сейчас я понимаю, что это был ты, Нэйт, но тогда ты так был похож на него, что я и не заметил разницы. Кроме того, я был не в себе, ты наверняка заметил это…
— Я не знаю, зачем позволил тебе это. Мне не стоило… мне до сих пор за эту хрень ужасно неловко… — я, прикусывая губу, отворачиваюсь, — черт, кажется, мне нужен ещё один коктейль.
— Часто ты трахаешься со своими клиентами, Нэйт? — Фейден спрашивает это так праздно, затем отпивает глоток ядреной алкогольной жидкости и смотрит на меня словно… словно, с надеждой, клянусь…
— Э… так бывает, да… иногда так случается, — я киваю головой, глядя в его блестящие от алкоголя глаза, а Фейден мягко прикусывает свою нижнюю губу и, улыбаясь, спрашивает:
— Почему ты это делаешь?
— Если тебе нравится клиент, и он не против, почему нет? Он удовлетворяет свою пустоту, а ты свою. Это просто сделка, не более того.
— Хм… — Фейден смотрит на меня всё с той же надеждой, хочет задать вопрос, но медлит, затем делает большой глоток, и спрашивает: — но ведь… тогда в гостиной… ты позволил мне это сделать…
— Так и есть… позволил… — я отвечаю шепотом и не свожу с него глаз. А Фейден не сводит взгляда с меня, спрашивая:
— Почему ты мне позволил это?
Когда Фейден спрашивает об этом, внутри меня вновь что-то сладко ёкает, а это мягкое тепло разливается по моим рукам, по спине, по всему моему телу. Я вспоминаю тот момент, и мне становится жарко, сладко, томно…
— Ты тогда так выглядел… так говорил… так… хах… — я вспоминаю его лицо, его голос, его прикосновения и, кажется, начинаю понимать, почему внутри меня постоянно что-то ёкает.
— Как я выглядел? — Фейден спрашивает с легкой улыбкой и облизывает влажные губы.
— Очень ммм… возбуждающе, хах…
— Сейчас я выгляжу возбуждающе, Нэйт? — не переставая смотреть в мои глаза, Фейден спрашивает это мягко, медленно и так сладко-сладко.
— О, да… ты выглядишь именно так.
— Выходит… — Фейден ёрзает на стуле, подсмеивается и снова глядит на меня блестящими, хмельными глазами, — всё может повториться?
Между нами повисает эта лёгкая, сладостная пауза, я смотрю в его глаза, чувствую нотки персика и просекко, пока мелодичная барная музыка не погружает нас в этот алкогольный вечерний транс. Хотел бы я, чтобы всё повторилось?
— Ты прав. Всё определенно может повториться…
На лице Фейдена растягивается широкая, влажная улыбка, его лицо краснеет, а глаза, кажется, блестят ещё больше. Мы решаем глотнуть ещё немного свежего воздуха и отправляемся в следующий бар, располагающийся на сей раз на углу Дикинсон-стрит и тринадцатой, он называется «Бонни Капистрано», а  следующую парочку «Виски Сауэр» мы заказываем уже по десять баксов. Бар забит битком, в основном из-за того, что большинство людей пришло сюда посмотреть матч, который показывали на большом телике, висящем у барной стойки.
— Был у меня ещё один странный заказ. Меня тогда удивило, что именно люди могут считать потерей.
— И что же это было?
— Мне позвонила женщина лет тридцати, она представилась, как Грейс и хотела, чтобы я стал её потерянным мужем на короткие три дня. Перед встречей она выкатила мне огромный список того, что я должен делать и как себя с ней вести. Она подошла к этому вопросу с большой скрупулёзностью, надо сказать. Иногда клиенты предпочитают импровизации или, в крайнем случае, оставляют досуг за мной. Но не эта дамочка. Мне пришлось взять дополнительный день, чтобы подготовиться к образу её утерянного мужа, потому что список, правда, был внушительным. Я должен был правильно говорить, я должен был правильно вести себя за столом, пользоваться левой рукой, а не правой, хотя я правша. Я должен был говорить лишь те комплименты ей, которые она указала в списке, и не должен был отходить от них ни на шаг. Помимо внешнего соответствия образу её мужа, я должен был затрагивать одни темы, но ни в коем случае не касаться тем, которые ей не нравились, а таких было немало — тема бейсбола, работы на пивоваренном производстве. Я не должен был обсуждать других женщин, не должен был затрагивать тему их сексуальной жизни, я не должен был говорить о своих проблемах и своих болячках, о собаках, о пиве, об азартных играх и желании уехать и начать жизнь с нуля. В конце концов, я не должен был спрашивать Грейс о том, как она потеряла своего мужа. Короче, список там был, что надо, уж поверь. Когда мы встретились с ней, она окинула меня взглядом, улыбнулась и сказала: «Ты хорошо поработал над собой». Первым делом она повела меня в ресторан, где они обычно праздновали свою годовщину. Она подняла бокал красного вермута и сказала: «Сегодня начинается годовщина нашей новой жизни, Эрик, и я надеюсь на то, что больше ты ничего не испортишь». Тогда мне эта фраза показалась странной, впрочем, в тот момент в этом заказе всё казалось странным. Словом говоря, я был её говорящим, выдрессированным пуделем следующие два дня. С ней было сложно. С ней постоянно приходилось ходить по тонкой грани, опасаясь сказать что-то лишнее. На третьи сутки она осмелилась, наконец, пригласить меня в дом. Она ушла подготавливать ужин, а я бродил по дому, изучая его и надеясь на то, что тайна семьи Грейс мне приоткроется хотя бы на чуть-чуть. На втором этаже в дальней спальне я услышал какие-то звуки. А когда подошёл ближе и заглянул внутрь, то увидел его…
— Его?
— Да… этот мужик лежал весь напичканный трубками и прочим медицинским дерьмом. Он был в сознании, сначала он ошарашено таращился на меня, когда увидел впервые, а затем попытался мне что-то сказать. Я всё не мог понять, что он хочет мне сказать. Он так смотрел, его взгляд был напуганным до смерти. А когда я подошёл и наклонился ближе, он сказал осипшим голосом: «Помоги мне. Эта сука меня удерживает здесь».
— Какого хрена…
— Как позже выяснилось, это был её муж. То, каким он стал после долгих лет жизни, её не очень устраивало, и она решила, что сможет его поменять, вернуть. Болезнь и так приковала его к постели, а она сделала всё остальное. Вместо лечения она выкатила ему тот же список, что и мне и заставляла его стать улучшенной версией себя прежнего. А он ни в какую не хотел. Она не потеряла его физически, он не умер, не пропал без вести, не ушел от неё. Она просто потеряла его таким, каким он был когда-то, и это её разрушило.
— Черт… Какими же люди порой бывают долбоёбами… не устану этому удивляться… а страшнее всего то, сколько таких семей, похожих на семью Грейс и на мою семью… сколько их повсюду… сколько своего дерьма они скрывают от посторонних глаз. И ведь у них всех наверняка есть соседи, которые, конечно же, нихуя не видят. Они никогда ничего не видят, сукины дети…
— Может, им просто наплевать?
— Наверняка так и есть, это ведь не их жизнь… — Фейден делает большой глоток «Виски Сауэр» и говорит: — когда мы жили в Адамсвилле до того, как переехать в Фолл-Ривер, с нами по соседству жили мистер и миссис Такер, у них был сын Олли, такой мелкий уёбок, каких поискать надо. Он выходил на террасу и только и делал, что лежал в своём долбанном гамаке, да слонялся без дела, пинал мусорные баки, да ковырял в носу, в то время, как мы с Холджером с утра до ночи драили дом, ухаживали за садом, стригли газон и делали миллион других вещей, которые ненавидела наша мать. А этот сукин сын лежал в своём сраном гамаке потягивал свой сраный лимонад и глазел на нас, как на отбросов. А как-то раз, глядя на нас, он сказал, набивая сырными чипсами рот: «Какая же у вас дерьмовая жизнь, пацаны». Уставший без задних ног, Холджер, уставился на него и заорал: «Я сейчас твою жизнь сделаю дерьмовой, говна кусок!», после чего, сорвался с места, схватил его за волосы и оттаскал по всему газону так, что тот визжал, как раненый пёс, а я хохотал на весь двор, потому что, наконец-то, мелкий уёбок получил то, что заслужил. В тот день Холджер сломал ему руку и с тех пор Такеры предпочитали держаться от нас подальше, считая нашу семейку ебанутой. В следующие разы, когда они видели то, как родители нас пиздили — они просто отворачивались, будто это их не касается или просто переходили на другую сторону улицы. А когда видели побои на наших телах, они просто делали вид, будто ничего не замечали, словно ничего и не было. Этим ублюдкам было плевать. Им всем всегда плевать.
— Мне очень жаль… Люди бывают теми ещё козлами…
— В Ритуальном доме Найтбелл вообще не было соседей, так что… — Фейден тоскливо пожимает плечами, — может, если люди были бы более участливыми, мы не оказались бы в таком дерьме…
В конце концов, наш затянувшийся алко-марафон заканчивается в отеле «Филадельфия Сайтс» на Айленд-авеню по шестьдесят пять баксов за ночь. И приезжаем мы достаточно вовремя, чтобы застать пустой, ночной бассейн. Фейден плюхается в воду, а я втискиваюсь в дурацкий кислотно-розовый круг, а прикуривая, задираю голову к звездам, и жизнь эта кажется такой нереальной, пока я плыву по её мягким волнам.
В какой-то момент Фейден хватает меня за руку, и мы оба плюхаемся в бассейн, хлебая воду и хохоча, как умалишённые. Он плещется и смеётся, и брызги летят во все стороны. Из соседнего отеля громыхает музыка, её слышно даже здесь, слышны отдалённые хмельные голоса, а черное небо, усыпанное звездами, словно придавливает нас собой, когда мы находимся в воде.
Успокаиваясь, мы подплываем друг к другу ближе, алкогольное опьянение, кажется, сняло рукой. Его блестящие глаза глядят на меня, не отрываясь, влажные, мокрые губы медленно растягиваются в широкой улыбке, а внутри меня вновь возникает это щемящее, сладкое чувство.
Фейден тянет руку к моему лицу, мягко касаясь его кончиками пальцев, его взгляд застывает на мне, а когда тягучая пауза, кажется, сгущается, он шепчет:
— Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?