Пролог. Вишнёвый дым

Первая любовь всегда оказывается последней.
Тахар Бен Джеллун

Округ Голд-Кост, Австралия. Два года назад

Некоторые катастрофы начинаются задолго до столкновения.

Ночной Санрайз-Бей похож на город из наших мечтаний. Он ослепляет светом, выхватывает из темноты оранжевые пятна фонарей и серебристые стволы эвкалиптов, а потом снова прячет всё во мрак.

Обычно я здесь не гоняю. Для этого есть нелегальные трассы за городом, о которых девушка, сидящая рядом со мной, даже не подозревает. Ей я рассказываю что-то про приставку с друзьями и помощь отцу в гараже. И она верит. Почему бы ей не верить?

Я не хочу ей лгать. Просто пока так легче и проще.

Салон заполняется её смехом — громким, беззаботным, таким, который умеет вытаскивать меня из любой темноты. Она увеличивает звук проигрывателя, и «Right Here» Chase Atlantic взрывает динамики.

— Сбавь скорость, придурок!

Я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь.

Она сидит босиком на пассажирском сиденье, закинув ноги на панель, и выглядит так, будто весь этот мир создан исключительно для неё. Волосы растрепались от ветра, короткий топ оголяет загорелую кожу живота, а в глазах отражаются огни трассы.

Иногда мне до сих пор сложно поверить, что она выбрала меня. Я беру её за руку просто потому, что могу. Всё, что происходит между нами до сих пор походит на сон. На охренительно-дурманящий сон, от которого не хочется просыпаться, даже если знаешь, что сны иногда заканчиваются кошмарами

Моя. От этой мысли у меня всё ещё срывает крышу.

— Ты же любишь скорость, — говорю я.

— Люблю. Но не когда ты пытаешься нас убить.

Я смеюсь и сильнее жму на газ. Деревья за окном превращаются в чёрно-зелёную полосу. На секунду из темноты выныривает дорожный знак: «Санрайз-Бей — 12 км. Берегите вомбатов».

Отец всегда говорил, что вомбаты умнее половины водителей на этой трассе. Сейчас мне плевать на любого, кто появится здесь, пусть хоть целое стадо динго выбежит на дорогу или кенгуру лишит самоубиться об лобовое стекло.

Лишь бы не тормозить.

Лишь бы не останавливаться

На трассе почти никого. Только мы, раскалённый за день асфальт и полная луна над кронами деревьев. Иногда в кустах мелькают чьи-то глаза, отражаясь в свете фар, но я даже не сбавляю скорость.

Обычно я осторожен. Отец с детства повторял:
«Новую машину купить можно. Новую башку — нет». Забавно, что именно сегодня я слышу его голос особенно ясно.

Потому что сегодня он снова ушёл. Не в командировку, как сказал матери, (это даже звучит смешно, учитывая что последние полгода он не работал), а просто ушёл. Я слышал их разговор через стену, стоя в коридоре, как идиот, всё ещё надеясь, что перед уходом он хотя бы посмотрит на нас с сестрой. Скажет что-нибудь. «Пока», «Будь умницей, дочка», «Присмотри за матерью» — блять, что угодно.

Но он просто взял сумку и закрыл за собой дверь. А потом отцовский «Субару» с визгом умчался прочь.

Её ладонь ложится на моё колено. Пальцы прохладные — она вечно мёрзнет, даже в жару.

— Эй, — тихо говорит она, и тянется ко мне ближе. — Это опять из-за отца? Ты можешь мне рассказать. Ты же знаешь.

Я ничего не отвечаю. Потому что если начну говорить, меня разорвёт. Я зол настолько, что пальцы белеют на руле. Зол настолько, что хочется вдавить педаль в пол и ехать, пока бензин не закончится или пока мы оба не исчезнем где-нибудь за этой трассой.

И ещё я боюсь. Боюсь однажды стать таким же, как он.

Дорога петляет среди холмов и впереди, сквозь просветы в деревьях, уже виднеются далёкие огни города Серферс-Парадайз. Там  мы будем через десять минут.

Семь поворотов до смотровой площадки на Кейп-Бирн.

Семь поворотов до нашего места.

Там нет вышек сотовой связи, и это главное её преимущество. Зато есть скала, отвесно уходящая вниз, к океану, с которой видно весь Серферс — миллион огней, рассыпанных по побережью.

Сегодня я хотел показать ей китов. Глупо, правда?
Только сейчас март, и никаких китов там нет.
Есть только темнота, шум волн внизу, редкие огни рыбацких лодок и место, где никто не сможет нас найти.

— Мама хочет видеть нас на выходных, — говорит она, листая ленту Инстаграм. — Ты придёшь?

— Наверное. Если сестра опять не устроит вечеринку.

— О.

Она отворачивается к окну, и я сразу понимаю: это её расстроило. Или нет, я не знаю.

Мне хочется остановиться прямо посреди трассы, притянуть её к себе и целовать до тех пор, пока нас не затошнит, и она не забудет обо всём на свете. Чтобы она перестала сомневаться во мне. Чтобы я сам перестал думать об отце.

Вместо этого я просто открываю окно шире. В салон врывается ночной солёный ветер, смешиваясь с запахом её вишнёвых духов.

Я вдыхаю, и на секунду мне становится легче. Всего на одну, а потом всё возвращается.

— Наверное, мы всё-таки пойдём? — спрашивает она.

— Ага.

Музыка меняется на «Jocelyn Flores».

Девушка начинает покачиваться в такт песне. Её волосы разлетаются по машине, и я не могу оторвать взгляд от её улыбки. Задерживаюсь дольше, чем должен. Потому что в этот момент мне кажется, что всё ещё можно исправить. Что я никогда не стану похожим на отца. Что сейчас мы доедем до скалы, сядем на капот, и я наконец расскажу ей всё, что скрывал.

А потом появляется ослепляющий свет.

Слишком близко.

Слишком ярко.

Будто кто-то включил солнце на полную мощность прямо передо мной.

Фары, летящие прямо на нас.

Это несправедливо. На этой трассе никто не вылетает на встречную полосу, тем более на такой скорости.

Девушка что-то говорит, но её голос обрывается визгом шин.

Я выкручиваю руль вправо, слышу металлический скрежет, и мир начинает вращаться быстрее, чем я успеваю понять происходящее.

Звуки смешиваются в одну сплошную какофонию, и где-то на заднем плане всё ещё играет «Jocelyn Flores». Это так неправильно, так чудовищно неправильно, что на секунду мне кажется, что это просто сон.

Но нет.

Запах палёной резины смешивается с её духами. Машину заносит. Стекло взрывается тысячами осколков.

На мгновение я вижу её лицо — широко распахнутые глаза и приоткрытые губы — и думаю только об одном: только бы с ней всё было в порядке. Пожалуйста.

Удар. Мир выворачивается наизнанку. Потолок становится полом, а пол — потолком. Металл трещит, что-то ломается внутри меня или внутри машины — я уже не понимаю.

«Я люблю тебя».

Я пытаюсь сказать это. Не знаю, успеваю ли.

Потому что всё тонет в темноте.

Последнее, что я чувствую, — её пальцы на моей руке.

Она всё ещё держит меня.

Но её пульса я больше не чувствую.