Глава 10

«Он помечал меня, как территорию. Холодными поцелуями, что обжигали больнее огня. И в тишине своей души я шептала: «Ещё» — потому что боль от его любви была слаще любого другого чувства».

Утро пришло тихое, неестественно спокойное, словно буря вымела из мира все звуки и краски. Алиса проснулась от того, что в окно бил слепящий, но безжизненный солнечный свет. Первое, что она почувствовала, — это всепроникающая, сладкая истома. Память о вчерашней ночи была как опиумный дымок в крови: вспышки молний, явление Влада, изгнание кошмаров… и поцелуй. Ледяной, жуткий, прекрасный поцелуй.

Она потянулась, и ее тело отозвалось приятной мышечной болью, будто после долгой прогулки. На мгновение ей показалось, что все в порядке. Он вернулся. Они вместе. Цена, которую она согласилась заплатить, казалась абстрактной и далекой в этой утренней ясности.

Она встала с кровати и, как заведенная, пошла в ванную умыться. Воздух в доме снова был наполнен едва уловимым, знакомым холодком — знаком его присутствия. Он был здесь. Он наблюдал. И от этого знания по ее коже пробежали мурашки предвкушения.

Она включила воду, плеснула себе в лицо ледяной влаги, пытаясь смыть остатки сна. И, поднимая голову к зеркалу, застыла.

Сначала она не поверила своим глазам. Показалось. Отражение в старом, чуть помутневшем зеркале было бледным, с синяками под глазами, но… но на шее, чуть ниже линии челюсти, чуть левее, четко виднелось пятно. Не синяк. Не царапина.

Это был след.

Словно легкий ожог от холода. Круглое, диаметром с монету, пятно странного, синевато-белого оттенка, как кожа, тронутая обморожением. Его текстура была слегка рельефной, будто тончайшая ледяная корка. Оно не болело. При прикосновении она чувствовала лишь легкое онемение, как после укола заморозки у стоматолога, и пронизывающий холод, который, казалось, исходил не с поверхности, а из самой глубины тканей.

Алиса впилась в свое отражение, не в силах оторвать взгляд от этой метки. Ее разум, еще секунду назад пребывающий в эйфории, с ужасающей скоростью начал просыпаться.

Это было место. То самое место, к которому вчера прикасались его губы. Сначала мимолетно, когда он стирал ее слезы недели назад. А вчера… с силой, с голодом, с обещанием.

Ее любовь буквально оставляла на ней шрамы.

Внутренний мир Алисы, только что такой целостный и спокойный, в одно мгновение раскололся надвое. Началась борьба. Яростная, беспощадная гражданская война, где на карту было поставлено все — ее рассудок, ее душа, ее жизнь.

Одна часть ее — та, что тосковала по нему все эти семь дней, — кричала от восторга.

«Он пометил тебя! — визжал этот внутренний голос, полный исступленной радости. — Ты принадлежишь ему! Это доказательство! Доказательство того, что это было реально! Он не призрак, не мираж! Он может оставлять следы! Он настоящий! Настоящий для тебя! Это печать. Обручальное кольцо из плоти и льда. Ты должна гордиться!»

Она невольно коснулась пятна снова. Холод проник до костей. Это была часть его. Капелька его сущности, вплавленная в ее плоть. В этом был ужасающий, извращенный смысл. Они были связаны теперь не только духовно, но и физически. Его холод жил в ней.

Но другая часть — рациональная, испуганная, та, что оставалась в ней последним оплотом самосохранения, — отвечала леденящим душу ужасом.

«Смотри на себя, — шептала эта часть, холодным, ясным голосом. — Смотри. Ты носишь на себе клеймо. Клеймо мертвеца. Это не любовь. Это болезнь. Инфекция. Он не просто питается твоими страхами. Он в прямом смысле разъедает тебя. Холод будет проникать все глубже. Сначала кожа, потом мышцы, потом кости… Что будет дальше? Ты станешь такой же, как он? Холодной тенью? Или просто умрешь, превратившись в ледяную статую?»

Она сжала край раковины до побеления костяшек. В горле встал ком. Она боялась. Боялась этого пятна. Боялась его. Боялась той силы, что могла оставлять такие отметины.

— Влад? — тихо позвала она, глядя в пустоту за своим отражением.

Ответа не последовало. Но она чувствовала его. Где-то здесь. Он наблюдал за ее смятением. Что он чувствовал? Радость? Сожаление? Или ему было все равно?

Она резко отвернулась от зеркала, накинула халат, стараясь закрыть воротником злополучное место, и вышла из ванной. Дом встретил ее тишиной. Но сегодня эта тишина была иной. Она была тяжелой, напряженной, будто наполненной невысказанными вопросами и ожиданием ее реакции.

Она попыталась заняться привычными делами. Сварила кофе. Села за стол. Но не могла ни пить, ни есть. Ее пальцы сами тянулись к шее, касались онемевшей кожи, и по телу пробегала дрожь — не от восторга, а от страха.

Она думала о его прикосновениях. Раньше они были желанными, несущими утешение и связь. Теперь же она представляла, что после каждого из них на ее коже может остаться новый шрам. Новый след обморожения. Как долго ее тело сможет это выдерживать?

«Тогда убей», — сказала она ему вчера.

Теперь эти слова обрели буквальный, физический смысл. Ее любовь медленно убивала ее. И он… он был палачом. Не по злому умыслу, а по самой своей природе.

Она вспомнила его глаза вчера ночью — полные любви и муки. Он знал. Он знал, что причиняет ей боль. Он пытался уйти, чтобы спасти ее. Но вернулся. Потому что его любовь, его эгоизм, его вечный голод оказались сильнее.

Могла ли она винить его? Он был тем, кем был. Древней сущностью, для которой человеческая плоть была чем-то хрупким, временным. Он мог не до конца понимать, что вредит ей. Или… понимал, но не мог остановиться.

К обеду внутренняя борьба достигла пика. Она металась по дому, как загнанный зверь. Одна минута — она ненавидела его за эту метку, за этот ужас, за то, что он превратил ее тело в карту своих сверхъестественных ласк. Следующая минута — ее охватывала такая тоска по его присутствию, по тому ощущению полноты, что он дарил ей, что она готова была простить все. Все шрамы, все кошмары, все.

Она зашла в мастерскую. Задыхаясь от нахлынувших чувств, она сорвала ткань с последнего холста — того самого, что они начинали перед его уходом. Незаконченный портрет смотрел на нее пустыми глазницами.

И тогда ее охватило новое, страшное желание. Желание увидеть этот след на холсте. Превратить свою боль, свой страх, свою раздвоенность в искусство. В их общее искусство.

Она схватила уголь и с силой провела по чистому участку холста. Она рисовала яростно, бездумно, выплескивая свою внутреннюю бурю. Она изобразила себя — свое искаженное болью лицо, а на ее шее — темное, сияющее холодным светом пятно, от которого расходились трещины, как по льду. И за ее спиной — его тень, обнимающую ее, но тень эта была похожа на паутину, опутывающую ее тело.

Она работала в трансе, не чувствуя времени. И по мере того как картина обретала форму, ее внутренняя борьба не утихала, но приобретала новое качество. Страх и тоска не исчезали, но теперь они служили топливом для творчества. Она смотрела на свое уродливое, испуганное отражение на холсте и чувствовала… не отпущение, а странное, горькое принятие.

Да, он оставлял на ней шрамы. Да, это было страшно. Да, это могло ее убить.

Но разве настоящая любовь не должна оставлять шрамы? Разве она не должна менять тебя, ломать и собирать заново, пусть даже и в уродливой форме? Его любовь была не солнечным светом, а полярной ночью. Она выжигала ее, замораживала, метила. Но она была реальной. Более реальной, чем вся ее прошлая жизнь.

Она отложила уголь и отступила на шаг. Дрожь в руках постепенно утихла. Дыхание выровнялось.

Она снова дотронулась до пятна на шее. Холод все так же прожигал кожу. Но теперь этот холод стал частью ее. Напоминанием о его любви. О его цене.

Испытание чувством было в самом разгаре. Она не знала, кто победит в этой внутренней войне — страх или тоска. Но теперь она понимала, что будет сражаться не слепо, а с открытыми глазами. Она видела цену. И все еще была готова ее платить.

Она повернулась к пустоте мастерской.

— Я вижу, — тихо сказала она. — Я вижу, что ты со мной делаешь. И я… все еще здесь.

В ответ по комнате пронеслось ледяное дуновение, которое обвило ее, как объятие. В нем не было ни радости, ни злорадства. Лишь бесконечная, разделенная с ней печаль и благодарность. Благодарность за то, что она все еще здесь. Несмотря ни на что.