Глава 8

«Мои ночи стали платой за наши дни. Каждый кошмар делал его ближе, каждое утро я писала картину, пропитанную болью. Искусство требовало жертв, но никто не предупреждал, что жертвой станет мой рассудок».

С того вечера, когда прикосновение Влада стерло ее слезы, в их отношениях исчезла последняя преграда. Теперь он был не незримым наблюдателем, а полноправным обитателем дома — и ее жизни. Их дни выстроились в новый, странный и прекрасный ритм, где реальность и сон, творчество и магия переплелись в нерасторжимый узор.

Алиса писала. Никогда еще она не работала с такой легкостью и одержимостью. Картины рождались будто сами собой, изливаясь на холст вихрем эмоций и образов. Но это было не ее единоличное творчество. Это был тандем. Дуэт.

Она чувствовала его влияние в каждом мазке. Иногда ее рукой водила его воля — уверенная, властная, знающая танец теней и света лучше любого живого художника. В такие моменты она отступала, становясь лишь проводником, и наблюдала, как на холсте рождаются вещи, неподвластные ее собственному воображению.

Он показывал ей миры. Не фантастические пейзажи, а искаженные, усиленные версии реальности. Тот самый лес за окном, но увиденный глазами, для которых каждое дерево было живым существом, полным древней памяти. Интерьеры дома, но пронизанные свечением незримой энергии, где каждая тень имела свой голос и назначение. И его собственный образ — то как тень с горящими глазами, то как тот самый прекрасный юноша с дневниковым портрета, но всегда — несущий в себе бездну печали и силы.

Стиль, в котором они творили, можно было назвать мистическим реализмом. Сцены были узнаваемы, но дышали магией, словно тонкая завеса между мирами на этих полотнах была навсегда сорвана.

Она отправила фотографии нескольких работ своему галеристу в город. Ответ пришел мгновенно — восторженный, почти истеричный. Галерея требовала все больше. Выставка, организованная в рекордные сроки, стала сенсацией. Критики, привыкшие к ее пресным, солнечным пейзажам, писали о «гениальном преображении», о «погружении в коллективное бессознательное», о «рождении нового голоса в современном искусстве». Картины продавались за безумные деньги.

Алиса должна была бы ликовать. Она достигла всего, о чем мечтала — признания, финансовой независимости, творческой реализации. Но чем громче звучали аплодисменты внешнего мира, тем тише и тревожнее становилось у нее внутри. Потому что она одна знала истинную цену этих шедевров.

Она начала замечать закономерность, леденящую душу.

Самые мощные, самые пронзительные работы — те, что буквально гипнотизировали зрителей, заставляя их замирать перед холстом в немом потрясении, — всегда рождались после ночей, когда ей снились кошмары.

И это были не просто дурные сны. Это были погружения в чистейший, первобытный ужас. Она тонула в черной, живой смоле, которая проникала в легкие и шептала ей на языке древнего зла. Ей казалось, что стены дома смыкаются, чтобы раздавить ее, а из каждого угла на нее смотрят тысячи бездонных глаз. Она бежала по бесконечным коридорам, где портреты предков оживали и указывали на нее костлявыми пальцами, а сзади неумолимо наступала Бесформенная Тьма, пожирающая свет и звук. Она просыпалась с криком, в холодном поту, с бешено колотившимся сердцем, и еще несколько минут не могла понять, где сон, а где явь.

И именно в такие утра ее ждал самый сильный, самый осязаемый контакт с Владом.

Он был уже не легким дуновением или мимолетным силуэтом. В эти дни он мог провести рядом с ней несколько часов, его присутствие было плотным, почти материальным. Он мог перелистывать страницы книги, которую она читала, мог сдвинуть ее чашку с чаем, а однажды — провел прохладной рукой по ее волам, когда она, изможденная, сидела на кухне.

Он подпитывался ее страхом.

Это озарение пришло к ней не сразу. Сначала она списывала кошмары на стресс, на переутомление, на мрачную атмосферу дома. Но связь была слишком очевидной. Чем ужаснее был сон, тем ярче и сильнее был он на следующий день. Тем гениальнее и мощнее получалась картина.

Любовь требовала жертв. И ее жертвой стало ее душевное равновесие.

Однажды, после особенно тяжелой ночи, когда видения преследовали ее даже при свете дня, она не выдержала. Она стояла перед новым холстом, чувствуя, как ее руки дрожат от нервного истощения. Влад был рядом, она чувствовала его нетерпеливое ожидание, его жажду творчества, которое было для него не искусством, а… пищей? Энергией? Средством существования?

— Довольно, — хрипло сказала она, отступая от мольберта. — Я не могу. Мне страшно. Эти сны… они сводят меня с ума.

Присутствие позади нее сгустилось, наполнившись волнением и… болью. Она почувствовала, как холодные пальцы легли на ее плечи. Невидимые, но ощутимые. В ее сознании прозвучал его голос, но на этот раз не бархатный и спокойный, а надтреснутый, полный муки.

«Прости… Я не хочу причинять тебе боль. Но это… единственный способ. Страх — это моя сущность. Моя пища. Без него я слабею. Я не могу… быть с тобой так, как хочу. Касаться тебя. Говорить с тобой».

Она обернулась, но не увидела ничего, кроме дрожащего воздуха. Слезы снова выступили на ее глазах, но на этот раз это были слезы жалости — к нему и к себе.

— Ты питаешься моими кошмарами? — прошептала она. — Ты… вызываешь их?

Наступила долгая пауза. Она чувствовала его борьбу, его стыд.

«Нет. Я не вызываю их намеренно. Но наша связь… она открыла канал. Твоя душа стала резонатором. Твои самые глубокие, самые темные страхи… они стали для меня доступны. Они дают мне силу. Силу, чтобы быть здесь. С тобой».

Он говорил правду. Она чувствовала это. Он не был злым духом, намеренно терзающим ее. Он был голодным зверем, который не мог удержаться от еды, поставленной перед ним самой природой их связи. Ее страх был для него тем же, чем кислород для пламени. Он поддерживал его, позволял ему гореть ярче, становиться реальнее.

— И что же теперь? — спросила она, смотря в пустоту. — Я должна постоянно жить в ужасе, чтобы ты мог прикоснуться ко мне? Это цена нашей любви?

«Я не знаю, Алиса. Я никогда… ни с кем…» — его голос прервался. «Я так долго был один. И теперь, когда я нашел тебя… я слаб. Я эгоист. Я принимаю твою жертву, даже видя, как она истощает тебя».

В его словах была такая бездна отчаяния, что ее сердце сжалось. Он был пленником собственной природы так же, как и она. Он не мог перестать питаться страхом, как не мог перестать дышать. А она… она не могла перестать его любить. Даже ценой своих кошмаров.

Она медленно подошла к мольберту и взяла кисть. Рука все еще дрожала, но разум был тверд.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Но мы должны найти другой способ. Или… я должна научиться с этим жить.

Она начала рисовать. Выплескивать на холст тот ужас, что пережила ночью. И по мере того как краски ложились на полотно, кошмар отступал, трансформируясь в нечто прекрасное и пугающее. А Влад, стоя за ее спиной, набирался сил, и его призрачное прикосновение на ее плече становилось все более весомым и реальным.

Это был порочный круг. Ее страх питал его. Его присутствие, оплаченное этим страхом, давало ей вдохновение и любовь, ради которых она была готова платить такую цену. Она продавала душу не дьяволу, а тени. И самая страшная часть заключалась в том, что она делала это добровольно.

Взглянув на почти законченную картину — сюрреалистичный образ дома с сомкнувшимися, словно зубы, стенами, — она поняла, что это их общая судьба. Он — вечный голод. Она — вечная жертва. И где-то на стыке этого голода и этой жертвы рождалось нечто, что, возможно, стоило любой цены. Даже цены ее душевного покоя.

Осознание этой ужасной симбиотической связи не разорвало ее, а, как ни странно, принесло странное успокоение. По крайней мере, теперь она понимала правила игры. Ее ночи будут наполнены кошмарами, ее дни — творческим экстазом и растущей близостью с Владом. Это была плата. Странная, мучительная, но плата за то, что стало смыслом ее существования.

Она начала вести дневник, но не такой, как у него. Ее записи были клиническими, почти протокольными. Она скрупулезно фиксировала содержание своих кошмаров, их интенсивность по выдуманной ею же шкале от одного до десяти, а затем описывала картину, рожденную на следующий день, и качество контакта с Владом.

«Ночь на 12 ноября. Кошмар 8/10. Тонула в черной воде, но не в смоле, а в чернилах. Они были живыми, они складывались в буквы, в слова, которые я не могла прочитать, но которые вызывали животный ужас. Проснулась с ощущением, что кто-то душит.Утро. Картина «Чернильное море». Холст 120х80. Получилось… пугающе. Влад был очень реален. »

«Ночь на 18 ноября. Кошмар 9/10. Бежала по дому, а из каждой двери на меня смотрело мое же отражение, но с его глазами. Они обвиняли меня в чем-то. Проснулась в истерике.День. Картина «Дверь в Зеркало». Продана за 15 тысяч. Влад… он прошептал мое имя. Вслух. Я слышала его. Не в голове. В ушах. Голос был хриплым, надломленным, но это был звук».

Ее физическое и психическое состояние медленно, но верно ухудшалось. Под глазами залегла постоянная темнота, руки начали дрожать не только после кошмаров, но и в спокойные моменты. Она стала бояться засыпать. Ложась в постель, она часами вглядывалась в потолок, слушая тишину дома, зная, что стоит ей сомкнуть глаза, ее ждет очередной виток ада.

Однажды ночью, после трех дней почти без сна, ее организм сдался. Она провалилась в сон, и это был самый страшный кошмар на сегодняшний день. Ей снилось, что она стоит в своей мастерской перед мольбертом, а Влад, плотный, почти живой, обнимает ее сзади, ведя ее руку с кистью. Но на холсте появлялись не прекрасные мистические пейзажи, а искаженные, мучительные образы — ее собственное лицо, стареющее на глазах, ее тело, покрывающееся язвами, ее душа, вытекающая на пол черной жижей. А он шептал ей на ухо: «Еще. Еще немного. Твой страх так сладок. Ты делаешь меня сильным. Сильным энергетически, чтобы забрать тебя с собой… навсегда».

Она проснулась с оглушительным криком. Сердце бешено колотилось, тело было мокрым от пота. В комнате было холодно, и она почувствовала его сразу. Он был здесь. Не как легкое присутствие, а как плотная, удушающая пелена. Воздух гудел от его силы.

— Уходи! — закричала она, зажимая уши ладонями. — Уходи, пожалуйста! Я не могу больше!

Сила его присутствия не ослабла. Напротив, она ощутила, как матрас под ней прогнулся, будто кто-то сел на край кровати. Она зажмурилась, рыдая.

И тогда его голос прозвучал не в голове, а в самой комнате. Слабый, как шелест листьев, но абсолютно реальный.

«Алиса… прости…»

Она открыла глаза. В лунном свете она увидела его. Более реального, чем когда-либо. Он сидел на краю ее кровати, его фигура почти не просвечивала. Он смотрел на нее, и в его глазах — тех самых, прекрасных и скорбных — была такая мука и такое раскаяние, что ее собственный ужас на мгновение отступил.

— Ты… видишь, что со мной происходит? — прошептала она, все еще дрожа. — Ты видишь?

Он медленно кивнул. Его рука, почти осязаемая, потянулась к ее лицу, но остановилась в сантиметре от кожи, не решаясь прикоснуться.

«Я вижу. И я ненавижу себя за это. Но я… я не могу остановиться. Твой страх… он не просто дает мне силу. Он напоминает мне, что я жив. Вернее, что я хоть что-то чувствую, кроме вечной тоски».

— А я? — ее голос сорвался. — А что чувствую я? Ты же меня убиваешь!

Он опустил голову. Его прозрачные плечи содрогнулись.

«Я знаю. И потому… я должен уйти».

Эти слова прозвучали для нее громче любого кошмара.

— Что? Нет…

«Я не могу уничтожить тебя ради собственной прихоти. Я любил… люблю тебя. Слишком сильно, чтобы быть твоим палачом».

Он начал таять на глазах, становясь прозрачнее.

— Нет, подожди! — она попыталась схватить его за руку, но ее пальцы прошли сквозь холодную дымку. — Влад, пожалуйста!

«Прощай, Алиса».

И он исчез. Не как обычно, оставляя после себя ощущение присутствия. Он исчез полностью. Комната стала просто комнатой. Пустой, холодной и безжизненной.

Тишина, наступившая после его ухода, была самой страшной вещью, которую она когда-либо слышала.

На следующее утро не было ни свежего букета на столе, ни разожженного камина. Мастерская была просто комнатой с красками и холстами. Воздух не вибрировал от незримого внимания.

Он сдержал слово. Он ушел.

И Алиса, сидя за своим дневником, смотрела на пустую страницу и понимала, что готова заплатить любую цену. Даже цену своего рассудка. Лишь бы вернуть его. Потому что мир без него, мир без этой магии, без этой любви, был куда более страшным кошмаром, чем все ее ночные ужасы, вместе взятые.

Она была готова к новой жертве. Большей, чем когда-либо.